Двигатель увеличил обороты и лимузин стал прорезать крутые волны, вливаясь в одну из полос движения, отмеченных буйками. Проходящие круизные лайнеры выглядели как плавучие многоквартирные дома, их кильватерные волны подбрасывали другие лодки как пробки.
К удивлению Лэнгдона, дюжины гондол делали тот же маневр. Их узкие корпуса — примерно в сорок футов длиной и весом почти в тысячу четыреста фунтов — оказались удивительно устойчивыми в бурных водах. Каждое судно управлялось опытным гондольером, стоящим на мостике в левой части кормы в традиционной рубашке в черно-белую полоску и гребущим одним веслом, закрепленным на правом планшире. Даже в бурной воде, было очевидно, что каждая гондола по таинственным причинам накренена на левый борт — странность, которая, как знал Лэнгдон, была вызвана асимметрией в конструкции лодки; корпус каждой гондолы был искривлен вправо, по направлению от гондольера, чтобы компенсировать склонность лодки поворачивать налево из-за того, что гребля ведется с правой стороны.
Маурицио гордо показал на одну из гондол, когда они прошли мимо нее.
— Вы видели металлическую конструкцию спереди? — обратился он через плечо, показывая на резной элемент, выступающий на носу. — Это единственная металлическая деталь на гондоле — называется ferro di prua — носовое железо. Это визитная карточка Венеции!
Маурицио объяснил, что серповидное украшение, выступающее на носу каждой гондолы, имеет символический смысл. Изогнутая форма этого «ферро» символизирует Гранд-канал, его шесть зубьев обозначают шесть районов Венеции — «сестьери», а вытянутое лезвие стилизовано под головной убор дожа Венеции.
Опять этот дож, подумал Лэнгдон, и мысли его вернулись к стоящей перед ним задаче.
Лэнгдон бросил взгляд на береговую линию впереди, где небольшая рощица примыкала к краю воды. Над деревьями на фоне безоблачного неба возвышалась кирпичная башня колокольни собора Св. Марка, на вершине которой с головокружительной стометровой высоты взирал вниз золотой Архангел Гавриил.
В городе, где нет высотных зданий по причине тенденции к погружению, возвышающаяся колокольня собора Св. Марка служила навигационным ориентиром для всех решившихся двинуться по лабиринту венецианских каналов и переходов; заблудившийся путешественник мог всего одним взглядом вверх найти обратный путь к площади Св. Марка. Лэнгдон и сейчас считал невероятным, что в 1902 году эта башня рухнула, оставив на площади Св. Марка груду обломков. Примечательно, что единственной жертвой той катастрофы стала кошка.
Посетители Венеции могут ощутить атмосферу многих захватывающих достопримечательностей, и всё же, излюбленным местом Лэнгдона всегда была набережная Скьявони. Широкий каменный тротуар вдоль края воды был выложен в IX веке из осадочных пород и тянулся от старого Арсенала до самой площади Св. Марка.
Обрамлённая изящными кафе, элегантными отелями и строениями, среди которых даже домашняя церковь Вивальди, эта набережная начинала свой путь у Арсенала — старинных верфей Венеции — где воздух наполнял сосновый запах от кипящей древесной смолы, когда строители лодок густо смазывали свои бесшумные судёнышки, заделывая щели. Возможно, именно посещение этих верфей вдохновило Данте Алигьери ввести в свой Ад реки с кипящей смолой в качестве орудия истязаний.
Взгляд Лэнгдона сместился влево, окидывая набережную Скьявони вдоль кромки воды и остановившись на впечатляющем завершении этого пешеходного пути. На протяжении эпохи расцвета Венеции этот резкий переход гордо именовался «передовым краем цивилизации».
Ныне стометровая протяженность границы площади Св. Марка с морем была очерчена, как и всегда, не менее, чем сотней чёрных гондол, покачивающихся на привязи, их серповидные украшения поднимались и опускались на фоне мраморных построек вокруг площади.
Лэнгдону и сейчас казалось непостижимым, как этот крохотный город — размерами всего с два Центральных парка в Нью-Йорке — когда-то поднялся из моря и стал крупнейшей и богатейшей на западе империей.
Когда Маурицио подогнал лодку ближе, Лэнгдону стало видно, что главная городская площадь переполнена людьми. Наполеон когда-то окрестил площадь Св. Марка «европейской гостиной», и судя по всему, в этой «гостиной» шло мероприятие для слишком большого числа гостей. Вся площадь выглядела так, будто ещё немного, и она потонет от груза восхищённых посетителей.
— Боже мой, — прошептала Сиенна, глядя на толпы людей.
Лэнгдон точно не знал, почему это у неё вырвалось, то ли из страха, что Зобрист мог выбрать столь густонаселённое место для распространения чумы, то ли оттого, что она осознала весомость аргументов Зобриста об опасности перенаселения.