А мне не выдал. Вообще, какао неплохо бы. Или кофе. Прогреться. Ни того, ни другого. Вода закипела, я размешал сахар, снял кружку. Горячая, ладони жжет, то, что надо.
– Держи.
Я взял пальцы Курка, холодные, как уши мертвеца, осторожно вручил ему кружку.
– Пей медленно, – сказал я. – Горло не сожги.
Курок стал пить. Брякая зубами, расплескивая, обжигаясь. Я помогал, поддерживал кружку. Это хорошо, что сахар остался, даже очень хорошо, хотя вообще-то праведный чай он безо всего, просто крутой кипяток из железной кружки, меня Гомер еще давно научил. Пол-литра кипятка, а еще лучше литр…
– Погоди, – я отобрал у Курка кружку, добавил туда еще сахара, размешал.
Курок быстренько допил чай.
– Теперь наверх, – сказал я. – Тут уже недалеко.
Мы пошагали по шатающейся лестнице и скоро увидели свет. Дневной.
– Утро, – с облегчением улыбнулся Курок. – Я рад утру, как кенгуру.
Через несколько минут были уже наверху, в круглом зале. Сквозь крышу пробивались корни деревьев, в окна светило солнышко. Курок застонал и кинулся к выходу.
Я в очередной раз успел поймать его за шиворот и вышел на свет первым. Удачно. Место тихое, несколько перевернутых автобусов, сухие деревья, сухая трава.
– День… – Курок сел прямо на землю. – Солнце… Солнышко, карлик желтушненький…
Я распускать сопли по поводу солнышка не стал, делом занялся. Сразу наметил дерево с какими-то черными ягодами, срубил его и разделал для костра на короткие чурки. Не стал мудрить, подсыпал пороха и через минуту просохшие ветки уже трещали, стреляли корой и распространяли чуть горьковатый запах.
– Вишня понедельника, – сказал Курок. – Вишня радости…
Ягоды действительно оказались вишней. Твердой, приходилось размачивать слюной, а вообще ничего, сладкая. Я набрал побольше, засыпал в котелок и стал варить компот.
Сидели вокруг огня. Сушились. Я не раздеваясь. Курок разоблачился до черных длинных трусов, развешал одежду на ветках и, с жадностью поглядывая на котелок, рассказывал про какую-то Пенелопу, она давно уже жила. Пенелопа так прозывалась, конечно же, из-за того, что умела лопать пенопласт, причем без какого-то особенного вреда для здоровья. Наловит ящериц, наварит с пенопластом – и ест. Запросто тремя ложками насыщалася, потому что пенопласт внутри разбухает – и голод не чувствуется…
Курок придвинулся к огню слишком близко, опалил волосы на ногах и руках и даже на голове, косички хорошо загорелись, еле затушил, посмеялся только, морщился от удовольствия, кряхтел, остервенело плевался, а однажды этой Пенелопе попался некачественный пенопласт и она, дура, лопнула…
Пришел в себя.
Я поворачивался к огню то плечами, то спиной, чувствовал, как холод отступает, зевал от тепла. Курок, напротив, взбодрился. Он бродил вокруг костра и снова рассказывал про пришельцев и грозился зачитать отрывки из некоей инопланетной книжки, которая у него всегда с собой и в которой сплошная правда.
– …Они с темных планет. И поэтому у них очень большие глаза. И именно поэтому они выходят в темноте – солнце их пугает. А ты знаешь, зачем они сюда прилетели? Их планета разваливается, вот они себе новую и ищут… Почему вода исчезла? Это только так говорят, что она внутрь просочилась, ничего и не внутрь. Они ее откачали! Вот почему на солнце пятна? Потому что они всю воду откачали – и на солнце вылили, чтобы его немножечко пригасить – они темноту любят…
Курок закашлялся, подавившись дымом, принялся стучать себя по спине кулаком, гудел, как барабан, прокашлявшись, продолжил:
– Дым тоже они придумали. Потому что любят им дышать. И от этого нам все тут портят, поджигают деревья, даже под землей поджигают… Скоро у нас тут станет как у них, в ихних туманностях…
Котелок забурлил. Курок позабыл про пришельцев, забурчал животом и мы стали пить вишневый компот, красный и кисловатый, но наверняка с обилием всяких полезных веществ.
Часа через полтора одежда высохла, я нарубил еще дров и, когда костер разгорелся пожарче, кинул в огонь Папу. Вместе с клеткой.
– Оба… – протянул Курок. – Жрать его будем?
Я выразительно прищурился.
– Я в том смысле, что это… Если ты съешь печень героя, то ты сам обязательно станешь героем, а кот у тебя вполне героический… Если тебе не надо, я сам, героизма мне надо прирастить…
Костер притух, замер, примеряясь к новой добыче, затем накинулся на Папу с жадностью, затрещала шерсть, запахло паленым, клетка, как и обещал Петр, оказалась несгораемой.
– Да… – прошептал Курок с сожалением. – Как горит-то… Может, сказать что-то надо? Вроде как последнее слово. Давай, я скажу, я знаю, как примерно…
– У животных нет души, им не требуется последнее слово, – ответил я.
Хотя, если честно, сказать хотелось. Ведь мы с Папой много лет жили, он мне жизнь сколько раз спасал, предупреждая об опасности. Теперь вот Папа умер. Захлебнулся. Или сварился – еще хуже. А я снова остался жив. Надо было бы порадоваться, но я ничего особого не почувствовал, так просто. Я ведь всегда остаюсь жив, это уже почти моя работа.
А может и не работа, у меня это как-то само получается. Интересно, а если я не буду стараться?
