Барабаны замолкли, лишь трубы продолжали гудеть. Мисты пели все тише и тише, встав на колени. Их примеру последовала Инна, за ней и я.
Жрец подошел к жертвеннику и положил малышку в металлический ящик, покрытый сценами из мифов о Великой битве с Элом – Богом Творцом, о победе над Ямму – олицетворением запредельного и Мотом – олицетворением хаоса. Когда крышка ящика с лязгом захлопнулась, рогатый алтарь всесожжения раззявил свою огненную пасть, и в нее устремился гробик с моей живой еще дочерью. Жрец же, воздев руки, затрепетал, затрясся. Он захлебывался словами заклинаний на сакрально-финикийском, а в те мгновения, когда трубы и барабаны замолкали, выкрикивал:
– Молох! Баал!
Ты – поглотил меня!
Я соединился с тобой!
Я в тебе!
Я стал частью тебя!
Я – это ты!
Я – Царь!
Я – Господь!
Я – победивший Бога!
Я – сокрушивший Ямму!
Я – растерзавший Мота!
Я – обретший в тебе второе рождение!
Я – получивший в тебе инсигнии божественной власти!
Я!
Я!
Середина осени. Малышке уже почти месяц, но я сутки напролет проводил не с любимой женой и не с долгожданным ребенком, а с древним пергаментом. Ночами я подбирал возможные прочтения древнего текста и пытался интерпретировать. Искал повторы, параллельные места и противоречия. Размышлял. Писал. Много курил. Молился…
Мне стало страшно идти домой. Страшно взглянуть в синие как небо глаза дочери, которая уже начала узнавать своего отца и, улыбаясь, тянуть ко мне ручки. Я больше не был уверен, что хочу проходить инициацию второго рождения. Но едва я заикнулся об этом, Инна бросилась в слезы, убеждая меня, что я ее не люблю, что обрекаю на нищету, на участь изгоя, и вообще правильно ей мать говорила…
Вообще-то и мне хотелось съехать из этого района. Получить, наконец, степень доктора и преподавать если не в Карфагене, то хотя бы в Сидоне. Да просто-напросто иметь возможность пригласить коллег в гости или самому прийти в гости к ним. Сидеть за одним столом, есть гуся, пить вино и говорить за науку. Хотелось стать полноправным членом общества. А не изгоем, вроде дяди Коли. Впрочем, тот даже не единождырожденный…
Я уже сказал, что стал по-настоящему религиозным как раз этим летом? Может причиной тому не только трудная беременность жены, но и рассыпающиеся от древности клочки телячьей кожи с едва различимыми значками. И разговоры с дядей Колей, конечно.
– Добрый вечер, господин профессор. Ночью будет дождь.
Подняв глаза на дворника, я замер, так и не донеся магнитный ключ до двери. Дядя Коля был стар, лет, может быть, семидесяти, но раньше я не замечал этого. Я вообще не замечал этого высокого худого человека в оранжевой безрукавке, с метлою в руке, пахнувшего асфальтом и портвейном.
– А что нового в мире науки? У меня третьего дня телевизор сломался, так я теперь и "Популярную физику" не посмотрю. Жаль. А вы смотрите канал "Популярная физика"?
– Простите, – сказал я смущенно, – но я не профессор.
Дядя Коля улыбнулся. Его глаза мгновенно стали хитрыми и как бы говорили: "Да, я знаю".
– Еще раз простите, можно я задам вам вопрос?
– С удовольствием.
Вопрос крутился на языке, но я никак не мог его сформулировать.
– Почему вы работаете дворником?
Стариковские глаза рассмеялись, но губы даже не дрогнули. Ответил самым серьезным тоном:
– Кому-то надо мусор убирать. Ведь не мусорить-то мы не умеем. А вот зима придет… Снег тот же. Да и вообще.
Я стоял, словно оберег выставив перед собой магнитный ключ, и не знал, как продолжить разговор. Меня охватила уверенность, что ответы на все мои вопросы даст вот этот пьяный дворник. Я просто знал. Вы бы назвали это интуицией, а я назову пророческим вдохновением.
– Да. Ночью дождь будет, – согласился я. В тот вечер у меня не получилось поговорить с ним.
Я навел справки о старике. Некогда он был женат. Закончил какой-то престижный институт, работал на каком-то секретном военном предприятии. А потом – внезапно – все бросил, написал отречение в министерство религии. Оставил дом, жену, работу – все, и устроился дворником.
Отречение!
Каждый вечер я искал возможности пересечься с дядей Колей. Мы обменивались пустыми, почти ритуальными фразами о погоде и о сломанном телевизоре. Но потом я все-таки решился. Схватив дядю Колю за локоть, я спросил:
– Почему? Почему вы отреклись от Господа?
– Вы, господин профессор, имеете ввиду Молоха-Громовержца?
– Да, да, именно его.
– Почему? Потому, что я не верю в него.
И замолчал.
Странный ответ… я тогда никак не мог понять, что он хотел сказать?
Менее десяти процентов людей вообще способны к религиозной рефлексии, из этого меньшинства примерно лишь каждый десятый может быть назван религиозно одаренным. Но при чем тут отречение? Культ Баала уже давно превратился в социальный институт, так сказать основание и скрепы власти Великого царя. Повод ли разрушать собственную жизнь на том лишь основании, что ты (как, впрочем, и девять десятых жителей Великого царства) не убежден, что за раздвинувшей ноги жрицей или обкуренным мистом в мистическом сумраке скрывается некто божественный?
