Надо заметить, Каэларин оказался чертовски интересным волшебником. Он понимал, что при нынешнем главе и нынешних ресурсах он не сможет осуществить и десятую часть того, чего желает, а при нынешних устоях он и не сможет ни сместить главу в обозримые сроки, а значит, и добыть больше ресурсов не выйдет. Вот только ему нашептали демоны из артефактов, которых он, оказывается, подчинил, что в деревне появился его соратник. Эти предательские артефакты Люпин запомнил и обязательно сделает с ними вещи ещё более противоестественные, чем то, что с ними сделал этот скрытный демонолог.
За несколько недель инкуб провёл полноценную рабскую привязку с Алинаэль и Сиреной, подобную той, что висела на Ариэль. С приёмной ученицей Каэларин расстался до смешного легко.
И сейчас Люпин хладнокровно рассчитывал следующий шаг. Ритуал, что подкинул Каэларин, лёг как недостающий пазл на наброски Люпина. Вот только количество ресурсов, особенно редких, могло быть скомпенсировано только душами достаточно сильных разумных, и чем сильнее они будут, тем лучше для Люпина. Осложнялось это лишь тем, что на заклание нужно привести шестерых, по паре в день, на протяжении трёх дней.
Основные жертвы уже были обозначены, да и резонёр, который будет отравлен в храме, тоже был подобран. Ныне не хватало лишь двух вещей — последователей, которые будут укоренять влияние демона, и собственно подготовленных жертв.
Собственно, сейчас Люпин и Миратиэль, как следует успокоенная хозяином, шли к первой паре.
Риск был высок. Илинтриэль была ветераном, имела сильную связь с духами, а её муж — воин столь искусный, что прямому их конфликту с инкубом придёт конец за дюжину секунд.
Люпин, скорее всего, не умрёт, а просто вернётся к Консэтис, но, во-первых, ему понадобится ещё один якорь, а во-вторых, если он провалится, то недовольна будет сама его мать.
Одевшись как подобает, они отправились в гости.
В холодных лучах зимней луны Люпин понял одну вещь, что может его выдать. Кожа Миратиэль всего на тон, но стала розовее. Он был уверен в этом ещё и потому, что имел чёткое понимание количества влитого в неё хаоса, и в его зрении душ паутина нитей фиолетового цвета охватывала выхолощенную душу эльфийки обжигающим саваном.
Поняв эту деталь, пара тревожных мыслей засела у задней стенки черепа демона.
Если его последователей станет больше, то кому-то вполне может прийти в голову проверить всех слегка розоватых на порчу хаоса. Значит, стоит это делать медленно и создать обратную ситуацию, где уже его последователей станет значимо больше всех остальных.
— Что такое демон? Геморройно делать сложные планы? — ехидно заметил Тенебрис.
— Угу… Не то слово. Я уже что-то сомневаюсь, что стоит как-то становиться главой какого-то государства там, и хочу прибить ту версию себя, что заключала контракт с Каэларином.
— Ну-ну… А это ты ещё с бюрократией не знаком. Там вот реально проще совершить акт реинкарнации, чем это всё разгребать.
— Клянусь задницей Консэтис, найму возьму тридцать образованных рабов и заставлю их работать на этих должностях.
— И отдашь всю власть им, по сути это работает так. Слабая мокрица имеет власть побольше короля, исключительно из-за того, что подписывает документы.
— Хмм… Тогда надо придумать, как их подсадить на милость Слаанеш. Тем самым я буду властью не физической, а религиозной.
— Хм… Теократия? Звучит интересно. Хм… Теперь мне понятно даже, зачем золотые и серебряные драконы так много дают теократии…
— Так, а эти где?
— Сложнее рассказать, чем увидеть.
Слабая боль ворвалась в разум Люпина, а в следующий момент он узрел картину.
Огромное горное плато, что было срезано волей драконьего конклава и поднято в небеса. Ряд картин, как драконы от древних до самых молодых созывали смертных. Религиозные войны, падения старых идолов и рождение новых героев и богов, а после на корнях вырванных гор стали расти храмы, дома, заводились поля из привезённой земли, вырывались искусственные реки и водоёмы. И наконец, картинка дрогнула и придвинулась, показав размер тех драконов, что держали такое величественное сооружение на своих плечах. Три огромные туши, что были больше человека в десять-одиннадцать раз, изукрашенные чешуйками серебряного, золотого или медного цвета. Приблизившись к их чешуе, взор Люпина узрел то, что каждая из чешуек, от самой большой до самой ничтожной, была произведением искусства, на которое было затрачено по несколько лет смертного художника, трудящегося в благоговейном трепете.
А после он узрел следующую картину. В глубине перевёрнутых гор жили, умирали и снова рождались тысячи смертных, что трудились изо дня в день для своих владык, самоотверженно, и единственное, что они им давали, — свой божественный лик.
— Так… Допустим. Но я уверен, и у них не всё хорошо. Верно?