Он рядом, в этой звенящей нашими эмоциями темноте. Совсем рядом – и я могу чувствовать каждое движение, мне для этого больше не нужен свет. Как летучая мышь, я ловлю перемещения его сильного тела в пространстве.
Вот инкуб садится рядом с моим жалким, бедным ложем прямо на пыльный пол. Почему-то я ожидала, что накроет меня, придавит к постели, чтобы продемонстрировать свою силу и власть, чтобы упиваться своей победой надо мной. Чтобы получить, наконец, то, чего он так долго жаждал и в чём я снова и снова ему отказывала.
Но нет. Он садится рядом. И протягивает руку к моему лицу.
Вздрагиваю от холодного прикосновения к скуле тыльной стороной ладони.
Так непривычно чувствовать его холодную кожу… обычно она источает столь сильный жар, что я каждый раз рискую сгореть как бумага, облететь горсткой пепла к его ногам, стоит ему лишь прикоснуться. И вот теперь этот могильный холод. Неужели последствия долгого голодания?
Ну вот, глупая Мышка. Ты снова думаешь о нём. А не о себе. Пожалела бы лучше себя! Ты там, где меньше всего на свете хотела бы оказаться. В конечной точке, которой поклялась себе любой ценой избежать, когда всё только начиналось. Так давно, словно бы в прошлой жизни.
- Как мало твоего Пламени. Оно почти погасло. Я не понимаю причины… но сделаю всё, чтобы разжечь его снова.
Под тихий шёпот осторожные пальцы движутся медленно вниз по моему лицу. Гладят болезненно-чувствительную кожу губ. И возможно, я сошла с ума, но эта беглая ласка будит воспоминания о наших сумасшедших, на краю безумия поцелуях. Мне почти хочется, чтобы он начал с них. Но я понимаю, что так всё затянется и станет намного дольше. Я мне хочется скорее избавиться от всего этого наваждения. Хочется забыть – как странный сладострастный кошмар забыть о том, что однажды в моей жизни пути пересеклись с инкубом.
Я чувствую каждую пуговицу на тугой горловине платья, которую он расстёгивает. Каждую. И снова случайные прикосновения чуть шершавых подушечек пальцев к голой коже будят воспоминания об иных касаниях – о том, как страстно впивались его губы мне в шею, как я боялась, вдруг он вампир, как мы смеялись над этим.
- Да… вот так. Уже лучше. Я заставлю тебя снова почувствовать! Мне не нужны эти жалко тлеющие угли. Твоё Пламя было слишком прекрасно, слишком ослепительно…
Следующая пуговица освобождает мои ключицы.
- …так что кажется кощунством дать ему погаснуть.
Ещё один крохотный кусочек металла выскальзывает из петли.
- …Настоящим святотатством. Если бы инкубы были способны хоть во что бы то ни было верить, я бы стал огнепоклонником. Я бы молился лишь твоему Огню, Эрнестина.
Холод кусает плечи, когда он распахивает ворот моего платья и опускает его ниже, сковывая тем самым руки. Так я ещё больше чувствую себя уязвимой, чувствую себя в его власти.
Чувствую себя тем, кем и являюсь на самом деле – лакомой добычей, которую, наконец, поймали, и теперь неторопливо, со вкусом, очищают от шкурки.
Ловкие пальцы инкуба замирают на мгновение, а потом одним движением стягивают нижнюю сорочку с груди. Я так устала от корсетов, они так мешают, особенно в путешествиях, что совсем перестала их носить. И теперь наказана за это тем, как быстро одна за другой рушатся крепостные стены моей стыдливости.
Холодный воздух ласкает мою обнажённую грудь. Я ловлю его глотками, сердце бьётся всё быстрей.
Но инкуб больше не касается меня. Только смотрит. Хищники все прекрасно видят в темноте.
Раскалённое ожидание действует как шпоры для моих бедных, истерзанных нервов. Я с обречённостью понимаю, что для меня невыносимо находиться так близко от его ласки – и не получать её. Так близко от его рук – и не чувствовать их на своём теле. Мне хочется податься вперёд, выгнуться дугой, чтобы умолять его прекратить пытку ожиданием.
- Твоя кожа светится в темноте. Как же красиво… Я хотел бы быть художником, чтобы навеки запечатлеть каждую линию, каждый совершенный изгиб. Но у меня только память. И я запомню этот миг навсегда - сколько бы оно не длилось.
Я не успела подумать о том, сколько же будет длиться его «навсегда». Мою грудь накрыли его ладони. Я закусила губу, чтоб подавить стон, когда они крепко сжали нежные полушария.
У меня это не получилось, когда большие пальцы коснулись сосков – одновременно, дразнящим и дерзким движением.
Его руки становились теплее с каждым мгновением того, как ток моей крови ускорялся по венам.
- А ты – будешь помнить обо мне, Эрнестина? Будешь вспоминать?
Сжимает и снова отпускает соски, обводит по кругу, снова возвращается к чувствительному центру. Мучит, ласкает, сводит с ума. Бархатный шёпот всё ниже:
- Ответь. Я должен знать, что тоже останусь с тобой. Хотя бы так. Хотя бы воспоминанием. Даже если будешь меня проклинать – пусть. Только помни.
Обхватывает губами правый сосок и одновременно – трогает языком. Мои гортанные, сдавленные стоны вторят каждому движению его умелого, дерзкого языка, высекающего из меня искры.
Со звуком влажного поцелуя он отпускает мою грудь. А потом жадно набрасывается на вторую.
