Франческо, не подозревая об уготованной ему роли благого пастыря, умрет, отдав мне немного своей крови. Всего несколько капель, взять которые мне, графине делла Ласторе, никто не помешает.
Я запретила себе думать, что все, на что я согласилась – переезд в Милан, венчание с человеком намного старше меня, с которым мне не суждено прожить ни дня – преследовало всего лишь одну цель. Но эта цель стоила того, чтобы пойти навстречу решению отца и, более того, поддержать желание Франческо ускорить церемонию.
Чума пока только плотоядно облизывалась на суетящийся под ее гниющими крыльями "муравейник", выхватывая хищным клювом, сочащимся смертельным ядом, приглянувшихся ей отдельных "насекомых". Среди которых оказался и граф делла Ласторе, еще неделю назад строивший радужные планы о воспроизведении, наконец, на Божий свет потомства – наследников древнего рода.
Но он, по иронии провидения, вынужден был теперь вспомнить о собственной душе, одной из первых в Милане безуспешно противостоящей заразе.
Одной из первых – вот что заставило меня ответить "да" на все вопросы, связанные с венчанием, без шумихи состоявшимся в церкви Санта Амброджио.
Франческо, предложив отцу сделку – ты мне дочь, а я тебе…, сам того не ведая помог мне, став недостающим звеном в том лекарстве, над которым я часами "колдовала" в каморке Джакомо. Лекарстве от чумы.
В его составе не хватало только одного – капельки чумной крови умершего.
Тот единственный поцелуй Франческо, когда его губы полыхнули жаром, не согревшим мои дрожащие пальцы, приоткрыл запретную дверцу познания, обнажив страшную правду и о его "недомогании", и о том, чем все это закончится. Не только для него. Для всех.
Мое " да" могло спасти многих.
У меня не было ни времени, ни возможности бегать по Милану в поисках пока еще редких заболевших, чтобы обратиться к ним с весьма странной просьбой: "Вы все равно умрете. Не дадите ли вы мне напоследок немного вашей крови?”.
Описание этого отвара я обнаружила в древнем, еще из папируса, свитке, затерявшемуся на полке отцовской библиотеки среди других, не менее ценных, рукописей и книг.
Неизвестный летописец подробно, не опуская леденящих кровь впечатлений от увиденного, живописал atra mors[7], снабдив письмена кошмарным до жути рисунком пораженного болезнью несчастного и… строчками-советом, как спастись от заразы.
Именно тогда во мне проснулся интерес к медицине.
Я переворошила всю книжную коллекцию отца, каждый раз тихо ахая от восторга, натыкаясь на очередную находку. А, раскопав одну из них, скромно задвинувшуюся в угол на самой нижней полке, просто застыла от потрясения – сочинения Александра-целителя![8].
Все двенадцать его трактатов я изучила от корки до корки, время от времени вспугиваемая воплем Агнесы, то зовущей на обед, то просто отслеживающей, ради своего спокойствия, место моего пребывания в данную минуту.
Причем, ее зов преследовал меня независимо от времени суток – она, несмотря на мое взросление, не отказалась от привычки вскакивать среди ночи, чтобы поправить одеяло, натягивая мне его чуть ли не на нос и, зачастую не находя охраняемый объект в постели, каждый раз ударялась в истерическую панику.
При этом нянька, лучше всех осведомленная о моих увлечениях, точно знала, куда ей кинуться на поиски. Тем не менее, пик ее беспокойства за меня оставался неизменным – на уровне разрушительного шторма. Что не остановило мою любознательность.
В итоге, к подсмотренным событиям недалекого будущего я подготовилась. Зная, как обезопасить себя и сохранить жизнь остальным.
И именно для этого мне нужен был Франческо, которого спасти уже никто не мог.
Кроме Всевышнего.
Он попросил зажечь все имеющиеся в спальне свечи, подспудно пугаясь опасности темноты.
Темноты по ту сторону жизни.
Франческо чувствовал приближение конца, все-таки упорно продолжая не верить в это и зло высмеивая свою беспомощность:
– Не хочу… вас разочаровать, милая, но… право… первой брачной… ночи я, несмотря… ни на что, оставляю за собой. Правда, первой… она станет, к моему… глубокому сожалению, не… сегодня, но завтра непременно. Надеюсь, вам… не трудно… будет подождать? Сядьте ближе. Держать… вашу руку я… еще в состоянии.
Заперев дверь – супружеская спальня пока оставалась супружеской спальней – я присела на край постели.
Его воспаленные покрасневшие глаза, окруженные мертвенной синевой, болезненно слезились, от чего он часто моргал, недовольно кривясь.
Я время от времени протирала его мокрое лицо, превратившееся за эти дни в уродливую вздутую маску, обезобразившую прежнюю грубоватую, отталкивающе-притягательную жесткую мужскую красоту.
Влажные волосы, обильно смоченные потом, по-детски скрутились в мелкие жесткие колечки.
– Не смотрите… на меня так. Без наследника… не умру. Вы слышите?
Последнее слово он натужно выкрикнул, выкашливая сгустки красной мокроты.
– Я с вами…, сеньор. Дайте-ка, я поправлю подушку.
Наклонившись над ним, я приподняла его отяжелевшую голову, намереваясь перевернуть отсыревший от пота валик, но вдруг была остановлена неожиданно сильным объятием.
