Заволновавшись, призрачная дымка привычно кинулась к избранной когда-то и обжитой жалкой оболочке шута. Но, словно путник, сбившийся со знакомой и изученной просеки, запаниковала, потерянно ощупывая его тело в поисках входа. Входа в уже чужое для нее тело.
Встревоженная, отступила. В смятении потянулась вдоль мерцающего перехода, лихорадочно обшаривая его и наткнувшись, наконец, на локон волос Баччелло, зажатый в руке Корделии.
Растерянно коснулась его, узнавая. Поколебавшись, притронулась к пока чужой для нее руке, равнодушно рассказавшей о пустом сосуде, еще ждущего животворного тепла души.
Недоверчиво обняла… и… растворилась в новообретенном убежище.
– Свяжи ее. Чезарио! Она сейчас очнется. Чезарио, ты слышишь? Приди в себя. Ну же! Потом со мной разберемся. Быстрей!
Пока он суетливо возился с веревками, путаясь в них и перепугано оглядываясь на карлика-Корделию, с не меньшей робостью осваивающей смешные ручки, ножки и, конечно же, торчащий далеко впереди нос. Настолько впереди, что и не скашивая глаз, она рассмотрела все поринки и оспинки на его кончике.
Пока особого неудобства не испытывала. Если не считать врезавшиеся в тело веревки. Чезарио, определенно, перестарался.
Что-то долго он там копается.
– Что случилось?
Да-а, ну и голосок у нее. Словно скребанули по заржавевшему железу.
Чезарио задержал руку на щеке для него все еще Корделии, чем она, или, вернее, уже он, карлик, немедленно и воспользовался, укусом отомстив за причиненное стеснение в членах.
Ответный удар последовал бы незамедлительно, если бы не… она, с которой Чезарио прощался уже навсегда. Он остался верен ей даже сейчас. Зная, кто перед ним.
Задавив слезы, Корделия поторопила его:
– Нам пора уходить.
– Мам, ты опять проспала! Я твой будильник выкину за ненадобностью.
Лудовика! Ранняя пташка.
– Кофе сварила. Просыпайся и иди в душ. Я в колледж. Пока.
Теплые губы дочери ткнулись в нос.
Доменик, еще в полудреме, нехотя пролистала в голове ежедневник – понедельник, в девять репетиция. Генеральная. Вечером концерт.
Сон как рукой сняло. Скосила глаза на виновника просыпа – она, хоть убей, не слышит трезвон будильника.
Господи! Восемь двадцать! Вместо семи, как было заказано.
Доменик будто ветром сдуло с постели. Сбросив на ходу пижаму, выполоскала под душем остатки сна. Натянула на себя первое, на что "упал" глаз в шкафу. Хлебнула обжигающий кофе и, втискиваясь в туфли, провела помадой по губам.
Помахав отражению в зеркале, выскочила в гараж, зажав под мышкой футляр со скрипкой.
В запасе было двадцать минут. Было. Если бы не…
Доменик до упора придавила педаль тормоза разогнавшегося автомобиля – по центру улочки, ни на сантиметр правее или левее, навстречу мчался огромный лохматый пес, игнорируя предостережения, вероятно, хозяина, спешащего следом:
– Биг! Стой, черт подери! Куда ты несешься?
Собака, притормозив, скульптурно застыла точно перед бампером, дружелюбно повизгивая.
Доменик облизнула пересохшие губы. Как это понимать? И уже придумывала фразы возмущения безответственностью собачника, когда голос владельца пса опередил ее, обезоружив:
– Простите. Не знаю, что это на него нашло. Но подобную симпатию он проявляет крайне редко. Еще раз простите.
Дымчато-голубые глаза искрились смешком.
Где-то она их видела.
Где?
Август, 2012
