Я осталась вчера без ужина и сегодня без завтрака. Как правило, он минута в минуту доставлял мне заказанные блюда, предварительно оповестив о себе торжественно-ироническим:
– Бартоло у ваших ног…, м-м-м…, дверей, Ваше Сиятельство.
Или задумчиво-отрешенным:
– И долго мне здесь изнемогать от нетерпения увидеть вас, милая Корделия?
Карлик тяжело принял смерть Франческо, не смирившись с ней. Он продолжал, переламывая себя, исполнять когда-то взятую роль пересмешника, стараясь удержать иллюзию присутствия хозяина и игнорируя тот факт, что объекту его насмешек сейчас не до него. И вообще ни до кого.
Потерявшийся шут представлял грустное зрелище, и я понимала, что, если не поддержу его жалкие попытки сохранить хотя бы видимость благополучной повседневности, он не выдержит и сломается. Собственно, поэтому ему и была придумана новая должность – кормить меня в положенные часы.
Что он неукоснительно и исполнял. До вчерашнего полудня.
Я вынуждена была выйти на его поиски, все более волнуясь не за свой пустой желудок, а подозревая причину отсутствия маленького глупца-мудреца.
Вчера утром он, и так не обремененный обетом молчания, тарахтел без умолку, перескакивая с шутки на шутку, будто стремился предупредить предательскую паузу. Но она его все-таки поймала, закрыв ему рот всхлипывающим кашлем.
Заглушив его, Баччелло вдруг криво усмехнулся:
– Видно, Франческо там скучно. Без моего носа.
И, развернувшись на коротких ножках, без промедления выскочил за дверь.
Где простоял, опершись о косяк, еще какое-то время, собираясь с силами для следующего броска.
Он не зря вспомнил графа.
Уже равнодушно прощаясь с зеркалом, обнаружила, что там я не одна.
– Ваше Сиятельство?
Острый подбородок, устремленный вниз, бледная кожа, на скулах натянутая до блеска, узкие губы, сбежавшиеся в точку…
Я не знала эту сеньору, как и многих других, населяющих замок. По вполне понятной причине – здесь я живу всего ничего. Какие-то полторы недели, из чего большую половину отгородилась от всех.
Она присела передо мной, тут же выпрямившись с выражением ожидания на треугольном лице. Я с некоторой долей иронии привыкала ко всем этим церемониальным тонкостям придворной жизни, включая и к чему-то обязывающее "Ваше Сиятельство".
Агнеса получила бы непередаваемое удовольствие от зрелища всех этих приседаний перед "сорванцом" Корделией, по которой, по ее глубокому убеждению, плетка уже даже не плакала, а рыдала от безуспешной попытки до нее добраться. Она абсолютно была уверена в правомочности сего предмета переделать мой "невыносимый" характер, где упрямство было, пожалуй, самой положительной чертой. Опять-таки, по ее мнению.
– Мне нужен Баччелло. Покажи мне его комнату.
Остатки ее выщипанных бровок взметнулись вверх:
– Но… это внизу, Ваше Сиятельство.
Ее изумлению не было границ, судя все по тем же бровкам, застывшим в верхней точке выбритого лба.
– А ты, что, не знаешь, как туда добраться? Или тебе некогда?
Я не поняла ее заминки.
– Простите…, но это место для прислуги.
Теперь пришла моя очередь почувствовать себя дурочкой. Опять все те же бесконечные условности. О которых я совершенно забывала, взращенная Джакомо, нашим конюхом, с которым выдраивала своего скакуна, и Агнесой, зажаривая с ней подстреленного на охоте каплуна.
– А у них, что, голова вместо задницы или наоборот?
Мое желание уточнить особенности анатомии слуг, определенно, сеньоре не понравилось. Она передумала изумляться, изобразив на лице нечто наподобие растерянного недоумения пополам с безграничной грустью.
– Проводи меня. Где это?
Сеньора сдалась, вероятно, сравнив упомянутые части тела тех, кто внизу, с теми же, что носила она, придя к выводу, что все мы Божьи дети.
Посторонившись, она пропустила меня вперед и, семеня позади, тихим голосом направляла наше шествие:
– Сейчас направо…, здесь осторожнее, крутая ступенька…, нет, нет, сюда Ваше Сиятельство…, теперь прямо до конца…, это здесь…
Сеньора брезгливо согнутым пальчиком стукнула в его дверь:
– Сеньор Бартоло…
Его комната располагалась рядом с кухней, откуда
несся букет самых разнообразных запахов, по отдельности, возможно, и возбуждающих аппетит, но, объединившись, напротив, решительно его подавляли.
Нос с трудом справлялся с изобилием жареной, пареной и прочей другой снеди, поэтому я не стала дожидаться подступающего к желудку протеста и, уже без церемоний отодвинув ошеломленную подобным несоблюдением приличий сеньору в сторону, толкнула дверь в комнату Баччелло…
Он забился в угол, за штору, предательски выдавшей его скомканными складками от вцепившихся в нее крохотных рук.
Я оглянулась на заброшенную ошеломленную сеньору:
– Меня не надо ждать. Я помню дорогу.
– Но…, – она вконец смешалась.
– Передай всем – в его комнату никому не входить. Ни-ко-му. И ты за этим проследишь.
– Д-да, Ваше Сиятельство…
Сеньора ничего не понимала, и, вытянув шею, попыталась хоть что-нибудь разглядеть за моей спиной, что меня окончательно вывело из себя:
– Тебе что-то не понятно, курица ощипанная?
Не люблю, когда проявляют излишнее любопытство.
