– Вот и все. Ты хотел это услышать. Господь не просто так наделил меня…, – Корделия вдруг оробела, вспомнив неуклонное "Есть только эта ночь". Кто же ее предостерегал и… направлял? – …прозрением. Я… должна была исполнить Его волю. Быть поддержкой в несчастьи. Защитить тех же детей. Уберечь от смерти. Понимаешь? И нет у Всевышнего более верной ученицы. И если за Веру мою мне придется пострадать, я приму это как знак особой милости. Но… у меня есть путь отсюда…
Наконец, он поднял на нее глаза.
Корделия покорно ждала – вот сейчас он испугается, обругает ее последними словами, пожалев о преступной страсти, оттолкнет с отвращением, согласившись со "справедливым" судом, так же как и все обвинит в колдовстве…
Но его взгляд сказал другое.
И она вдруг не выдержала, разревевшись чуть не в голос. Чем как раз и напугала Чезарио:
– Ну, что ты, глупая ты моя… Я сразу понял, что ты… другая. Ты защищала себя. И все, что ты сделала. Баччелло так Баччелло. Он будет здесь. Я найду его. Но, может, поверишь мне до конца и расскажешь зачем? Что ты надумала?
– Это… страшно… для нас с тобой…
– Не мучь меня!
Она заговорила о самом беспощадном.
И тут Чезарио помертвел. Его руки дернулись, выскользнув из ее. Черты лица вдруг ожесточились, заострившись. Он немо, сдерживая ледяную безысходную ярость, вслушивался в то, что разум отказывался принять.
– … у нас нет выбора. Если мы хотим, чтобы я осталась жива. Тебе решать.
Если бы его голос обладал силой разрушения, в этой каморке не осталось бы даже щепки.
– Я согласен. Но если бы ее голос обладал силой возрождения, здесь зацвели бы тюльпаны.
– Я люблю тебя. И я знаю, на что мы себя обрекаем. Он с усилием выдавил:
– Где он? Шут твой проклятый.
– В замке.
Корделия почему-то не сомневалась ни капли, что он там.
Чезарио, не попрощавшись, вышел.
А Доменик с облегчением улыбнулась.
Кусочки льда, сброшенные на тело Валерио, давно растаяли, растопленные то там, то здесь играющими в прятки костерками.
Он втолкнул его словно крысенка в ее темницу.
Коротенькое тельце пыталось восстановить равновесие.
Баччелло еще хорохорился, одергивая смятый плащ и сетуя на грубое обращение. Его вездесущий нос нервно подергивался.
Корделию вдруг разобрала тошнота. Но отступать она не собиралась. Незримые тени Лорены, Агнесы, отца безмолвно поддерживали ее решение.
– Как дела, крошка? Недовольное сопение карлика смолкло. Он громко икнул, рассмотрев тень в углу, и скоренько заскочил за спину Чезарио. Запинаясь, поинтересовался:
– Ты? Зачем? Зачем привел меня сюда? Святой отец, ты же сказал, что Его Преосвященство хочет меня видеть? Он придет сюда?
Чезарио, не глядя, выловил его:
– Придет. Не переживай.
Он попытался, насколько позволяла пола плаща, накрепко удерживаемая Чезарио, попятиться к двери.
– Я хочу выйти. Слышите? Я подожду Его Святейшество там. Снаружи.
– Да, нет, любезный, не спеши так, – Чезарио подтащил его к кривоногому стулу, – отдохни, отдышись.
– Что вы хотите от меня?
Баччелло перепуганно перескакивал взглядом от Корделии к святому отцу, растеряв воинствующий пыл. – Сядь, Бартоло. Сядь, мерзавец. Не бойся. Все, что надо было бояться, ты уже пережил. И не трясись так, – она подсела к нему, от чего он еще более встрепенулся, подперев спинку стула, – ты здесь, чтобы помочь… себе. И мне.
– Помочь тебе? – он вновь распалился, – твое место в аду, проклятая ведьма.
Шут яростно плюнул ей в лицо, что не сказалось благоприятно на настроении Чезарио. Ей пришлось вскочить и прикрыть от него уродца. Иначе, помочь бы он уже не смог.
– Ты что разорался? Пока не режу. А надо бы. Чем тебе моя нянька не угодила? А отец чем провинился? Ну, сейчас не об этом. Чезарио, привяжи его. У нас нет времени.
Баччелло проявил удивительную сноровистость, прытко скатившись со стула и ринувшись к выходу. Затарабанив по двери, он зашелся в крике:
– Выпустите меня! Что вы хотите со мной сделать? Откройте! Отец Урбано! Где вы?…
Чезарио схватил его в охапку, приговаривая:
– Ты с ним увидишься. Скоро. Очень скоро. Даже скорее, чем ты думаешь, cane puzzolente[24].
Баччелло неожиданно утих, дав без сопротивления усадить себя все на тот же стул. И даже без споров выдержал совсем не ласковое затягивание тельца веревкой. Его личико вдруг скривилось, и он плаксиво заканючил:
– Ваше Сиятельство, Корделия, это не я. Богом клянусь, меня заставили. Мне пригрозили. Ты же знаешь, что я тебе жизнью обязан…
– Да я-то прощаю тебя. А что мне еще остается? Все, что ты натворил, уже случилось. А вот простит ли тебя Лорена, негодяй. Ты видел, что с ней сделали? Что ей пришлось пережить? Ну, да ладно.
Чезарио отступил. Все было готово. Пора. Время гнало вперед. Но…
Корделия взглянула на него, и они рванулись друг к другу.
Последний поцелуй. Последнее прикосновение. Последнее… их.
Оттолкнув его, напомнила:
– Мы не прощаемся. Мы вместе.
Чезарио отвернулся, уткнувшись в стену и грохнув по безразличному камню сжатыми кулаками.
Корделия же обернулась к Баччелло.
Вспученная кожа, раздираемая горящими волдырями, лопалась, оголяя уже обожженное мясо.
