Озаренный благоговением барон все не сходил с крыльца ратуши, попивая вино из фужера с филигранью, смотря вдаль через ограду резных свай веранды к облезлым от зноя столпам редута частокола, неотрывно наблюдая, как просветившиеся меж убористых ветвей игольных еловых деревьев путники исходят по ещё каменистому тракту вглубь извилистой испещренной рытвинами глиняной стези. Он блаженно восседающий на качающемся кресле был все ещё переполнен эмоциями от новой встречи с Клайдом, и казалось, светился рвущейся наружу экзальтацией, а его бокал, на половину наполненный красным вином ошалело прыгал в неуклюжих кистях, отчего он спасительно поставил тот на коленку. И когда, стараясь миновать черных солдат, на половицы веранды взошел щуплый и молодцеватый Слизел, барон все ещё был упоен впечатлениями, и не приметил того. Зато заслышал, звон метала, освобожденного из ножен и гам раззадоренных солдат.
И покосившись он кряду нашел сцену, как моложавого парня, лет двадцати, приложили к искусно обструганному брусу, и уже намеривались вспороть брюхо, когда нашедшийся из обуявших наваждений, привнесенных в его рутинную жизнь следопытом Нуйд, оборвал початие своей стражи. Он не без труда привстал и грузно подошел к жмущемуся человеку обложенным двумя на умеренно пробивающимся за границу веранды светом, блестящими клинками мечей, напрямки к прижатому к расписному и выделанному брусу. Тот был облечен, как странник со всеми чертами: изношенной кожаной бурой куртке с прорехами у подолов и груди; накинутой на неё зеленоватой хламиде; выпускал мятую бледно-желтую потную рубаху у шеи; и имел подогнутые голенищем грязные истоптанные по глине дегтярные сапоги, и держал подпоясанную под левое бедро перевязь без меча. Не чем он не вызвал у него нареканий в не отступившем ожоге впечатлений, и подобравший пояс зеленого кафтана барон учтиво запросил.
– Отчего же ты любезнейший, так рьяно рвешься, на беседу со мной?
– Помилуйте, я право хотел лишь расспросить о человеке, что ушел с группой ратников. Мне кажется, именно он спас мне жизнь, два года назад. Но я так и не возместил ему долг, – искусно и выразительно врал осунувшийся субтильный Слизел, но как не странно скептик в бароне, принялся таить, и он велел расторопной стражи в черных платках отпустить молодого человека. Мечи с тонкого горла Слизела отстранились, и он надул гортань, выпустив кадык и медленно распрямляясь. Ухмылка плута все ещё таилась в его нутре.
– Ах, в скольких сердцах Клайд оставил свой неизгладимый след. От майзы до лирры, его имя бродит как блаженный ветер, под зноем. О чем именно ты хотел потолковать со мной? – умиротворенно говорил барон, стоя на веранде ратуши на ватных ногах опьянённых желанной встречей с живой легендой здешних земель.
– Это Клайд Безродный? – искреннее удивившись, разинув оливковые очи, разволновался Слизел, задрав одну бровь и шрам ласточку. – Тот, что был при битве за Антур? – не унимался тот, едва не срывая тонкий голос.
– Именно он, – довольно растёкся в улыбке круглолицый барон, отчего его щеки стали столь крупны и округлы, что он стал походить на бурундука с пущенной бородой.
– Ох, благодарствую вас от всего нутра, – с напускным благоговейным чувством ухватил увесистую руку барона Слизел, и пожал как можно более нарочито признательно. Стража, было, дернулась, но Гум усмирил их одним мимолетным взглядом сгущенных редких бровей.
И следом благословенно кивнул, и, похлопав его по слабому плечу, добавив напутствие на дорогу.
– Поспеши. Он ни в жизнь не останавливается на лежку, дольше, чем на сон. У тебя есть шанс перехватить его. Передай ему, что барон Нуйд Гум ему очень признателен, за его былую помощь, и за его новую истории, и не применено ждет его назад в ренкоре.
– Всенепременно. Ещё раз несказанно благодарю вас сир Гум.
Лживо раскланявшийся Слизел спрыгнул и побежал прочь, а Нуйд, усмехнувшись, опять приложил к густым усам бокал, и, вернувшись на отведенное место на террасе, и ещё долго покачивался в скрипучем кресле качалке тупо лицезря просторы леса, в которых уже растворился хвост гурьбы солдат и значимого для него следопыта.
День занимался погожий, и лучи заведшего под занавес осени бабьего лета, теплили округу, доводя каждого изголодавшегося по сбытой летней поре человека, в экстаз. Редкие облака курсировали под вялым ветром, а мелкая мошкара почти не одолевала люд, смиренно приступающий к своей рутине. И вроде бы все шло своим чередом, и припекающая анемая, да люди, вклинивающиеся в русло дел, и только один человек с куражом в зияющих глазах, вносил толику горечи в мирный уклад, несясь и сбивая с ног старушек, и отвешивая затрещины детворе, даже не желая слышать их просьбы.
