– Да чтобы не обосраться, не отступить, не начать думать над этим. Не хочу давать задний ход, хочу хоть раз в жизни что-то довести до конца. Начну рассуждать, испугаюсь, пойму, что хреновый план, стану оттягивать и никуда не уеду. Я решила – пора, значит, уезжаю. Понимаешь? У меня не будет другого шанса. У нас это семейное – думать, думать без конца, но никогда не переходить от слов к делу. Вот мы и живем, как сволочи, с клеймом неудачников. Ничего не достигаем, ни к чему не стремимся. Зарылись в свою нору, талдычим одно и то же день ото дня. Пытаемся создать иллюзию нормальной жизни, но не живем на самом деле, грызем друг друга от собственной беспомощности, тихо ненавидим самих себя, свой город, родителей, машину эту проклятую, которая ломается то и дело. Нищету свою ненавидим, а сделать ничего не решаемся.
– Никто никого не ненавидит, Руби, тебя, вон, все любят. Отец от тебя без ума. – Робко возразил Мэтт, отведя взгляд от лица сестры, искаженного злобой.
– Настолько без ума, что живого места на мне не оставил. Кончай оправдываться, ладно?
– Тогда скажи, в честь чего ты нажралась.
– В честь смерти.
– В смысле?
– В прямом. Сдохнуть хотела, ясно? Устала от всей этой беготни, от этой фальши, я задыхаюсь здесь, Мэтт, совсем свихнулась от безнадежности. Надоело все. Предкам на нас плевать с высокой колокольни, работы нет, денег нет, Стэну на меня насрать, он бегает за каждой юбкой. Дипломом можно только подтереться или подкурить косяк. Сходить можно только в крематорий или на кладбище. Деньги потратить на бухло или траву. Вот я и решила, что мне не нужна такая жизнь, если я не могу ничего изменить. В нас с тобой это не заложено. Не только ты прячешься от безумия, я тоже привыкла зарывать голову в песок при первых признаках перемен и нарушения привычного течения жизни. Мне все равно, что мой парень спал со всеми моими бывшими подругами. Я палец о палец не ударила, когда меня поперли с работы. Даже не дрогнула, когда мама сказала, что они с отцом разводятся. Потому что я не привыкла сопротивляться, не привыкла что-то менять. Мы смиренные рабы божии.
– Да ты всегда была бунтаркой, Руб. Всегда шла против режима, заявляла во всеуслышание свое мнение, всем видом показывала, что ты не такая, как все, и можешь горы свернуть, если захочешь.
– Знаешь, в чем главная наша проблема? Мы уверены, что можем все. Что ты, что я, что отец. Мы свято верим, что способны бросить курить, способны найти лучшую работу, создать настоящую семью, открыть что-то новое, создать нечто стоящее. Мы на словах на все способны, стоит нам только захотеть. Но беда в том, что мы никогда ничего не хотим. Мы хотим только молоть языками.
– Но ты же поступила в универ, устроилась туда, куда мечтала. – Воспротивился Мэтт, снова пристально глядя на сестру, сидевшую теперь прямо, теребившую лямку рюкзака. Бледность ее усилилась еще сильнее, глаза ввалились, рот искривился в жуткой ухмылке. Короткие черные волосы растрепались и напоминали скорее разворошенное воронье гнездо, нежели девическую прическу. Мэтт поразился тому, как его родная сестра может быть одновременно так похожа и так не похожа на него.
Руби была старше всего на полтора года, но Мэтту казалось, что их разделяла огромная пропасть, по меньшей мере, в два десятка лет. Как будто пока он оттягивал появление на свет изо всех своих эмбрионовских силенок, Руби успела пережить все всемирные катастрофы, смену эпох, тысячелетий, революций и бунтов. В свои двадцать пять она выглядела, в зависимости от настроения, то на тридцать пять, то на четырнадцать. Лицо ее было подвижно, беспрестанно менялось, отражая все происходящее вокруг и в душе.
Мэтт любил сестру, несмотря на то, что между ними не было ни взаимопонимания, ни душевности, ни семейной привязанности. Они просто росли вместе, задирали друг друга, подкалывали, издевались при удобном случае, делили одну комнату до четырнадцати лет, иногда делились переживаниями, но не были по-настоящему близки. Они ни с кем не были близки, и это их объединяло и сплачивало в некотором смысле. Как команда, играющая против всех, но при этом не играющая вместе. Руби восхищала Мэтта своей независимостью, неординарностью, странной озлобленностью на весь свет и упорством. Он считал, что ни при каких обстоятельствах Руб не сломается, не сдастся, не отступит, хотя, возможно, она была права – не в их привычке было сопротивляться и что-то менять. Отец с матерью плыли по течению, порой незначительно отклоняясь от взятого курса, для того, чтобы перевоспитать непослушных детей, повышали голос, наказывали, иногда доходило до рукоприкладства. Но в целом напоминали пассивных и аморфных мух, погруженных в вечную зимнюю дремоту.
