Он приподнялся, подложил себе под задницу подушку и уставился на меня, не мигая. Мне стало некомфортно, и я заерзал, опустив глаза, делая вид, что тоже хочу расположиться поудобнее. Что-то есть в его взгляде такое, что заставляет людей стушевываться. Будь они хоть самим Папой римским, или президентом Америки. Стоит Киру усесться, скрестив ноги по-турецки и вперить свои разномастные глаза на человека, тот сразу чувствует себя маленьким, незначительным и никчемным. К этому постепенно привыкаешь, но первые раз двадцать – нестерпимо. Я кивнул и приготовился отвечать.
– У тебя есть мечта?
– Н-да. В общем-то, да. Когда-то была, во всяком случае. – Робко ответил я, шевеля мозгами и вспоминая, когда я последний раз о чем-то мечтал.
Наверное, в шестом классе, когда у Лоры Веласкес выросла грудь, и я страстно мечтал остаться с ней наедине в кабинете биологии, где царила самая располагающая к изучению девических грудей атмосфера. Затем – в десятом классе, когда директор школы сообщил, что самые одаренные могут окончить школу на год раньше, сдав экзамены экстерном. Я мечтал тогда стать самым одаренным на свете, но, разумеется, не стал. После – в колледже – об открытии своего собственного ресторана, и так, по пустякам.
– Ладно. Вопрос номер два – есть ли у тебя личное время и пространство? И вместе с этим еще вопрос, не по теме – куришь дома?
– Да, и да. – Я показал на журнальный столик, заваленный пустыми пачками и окурками.
– Не заметил. – Кир пожал плечами и подкурил, вытащив из засаленного портсигара сигарету с деловым черным фильтром. – Значит, и время, и пространство у тебя имеются. Что ж, тебе повезло. Последний вопрос проще всех остальных. У тебя большой хер?
– Здоровенный, – съязвил я, окончательно смутившись и запутавшись. – Какое это имеет отношение к тому, что ты говорил?
– Никакого. Я просто так спросил. Почти все тупо уходят от ответа, а ты пустил в ход сарказм. Возможно, мы даже подружимся. Впрочем, это пустяк. Меня больше волнует, когда мы раздружимся.
– Ты не протрезвел еще, что ли?
Кир посмотрел на меня обиженно и недоуменно, как будто я его оскорбил. Если бы мне не было так тошно от количества выпитого вчера, я бы поднялся и набил ему морду. Мало ли таких психов пудрят людям мозги, притворяясь добродушными философствующими пьянчужками?
– Я никогда не пьянею, соответственно – не трезвею. Я вечно пьян, вечно трезв и вечно молод. А ты, кажется, уже стареешь. Плешь имеется?
– Какая плешь? – Уточнил я, протягивая руку к затылку.
– Та самая. – Многозначительно протянул Кир и встал, чтобы принести еще пива. – В общем, я теперь абсолютно свободен, и собираюсь с тобой дружить, поэтому, если ты соизволишь наконец оторвать свою задницу от пола и провести мне экскурсию по этой халупе, будет здорово.
– У меня раскалывается голова. Можешь сам осмотреться. Только не трогай ничего. А потом проваливай.
Кир мотнул головой и скрылся за дверью ванной.
Постепенно выяснялись некоторые подробности из его биографии, но невозможно было охватить картину целиком. Мне было ясно одно – только такой странный человек, как Кир, мог стать моим другом и полюбить меня. Он был своеволен, упрям, в меру жесток, не брезгал выполнять грязную работу, верил в кармическую йогу, курил втрое больше меня, бегал каждый день, в любую погоду, в пять сорок утра, громко смеялся, умел преподнести любую историю в традициях лучших американских юмористических рассказов. Если бы ему довелось родиться сотней лет раньше, он бы непременно стал вторым Марком Твеном. Чувство юмора у него было отменное, он умел ставить людей в тупик, и сам при этом находил выход из любого тупика.
– Я живу приколом и не верю в проблемы, – любил повторять Кир, и действительно – все в его жизни складывалось так, как он верил, что оно должно складываться. Это был сплошной прикол и полное отсутствие проблем. Даже я ни разу не набил ему рожу, хотя пару раз оказывался на грани. В первый раз он перекрасил всю мою квартиру в белый. Включая диван и ту самую диванную подушку, которую в первую нашу встречу облил пивом. Каждый столовый прибор, каждую поверхность, мыльницу, бритву, все, до чего он смог дотянуться, было выкрашено в ослепительно белый цвет. Почему же я не стал его бить? Потому что это было удивительно красиво. Я был разъярен, но, черт побери, до чего это было восхитительно! Во второй раз я уже даже занес кулак, но вовремя остановился и заулыбался.
На протяжении нескольких лет Киру не давало покоя мое одиночество. Оно было настолько неповоротливым, тяжелым и удушающим, что зачастую я закрывался сам от себя и не понимал, где я, что происходит вокруг, и мог неделями не выходить на улицу. Кир беспрестанно уверял меня, что я не такой уж душевнобольной, как мне кажется. Вообще-то, он считал меня более сумасшедшим, чем считал себя я.
