– Не волнуйся, в
Я смотрю на него в упор, моя злость даже чуть сильнее моего страха.
– Тебе придется сказать Полу правду и попросить его уехать из этого дома. Потом я к тебе переселюсь, и мы начнем все сначала.
– Начнем сначала? Да ты долбанулся! Ты точно мне что-то подсыпал, иначе быть не может!
Его лицо кривится.
– Ты же сама умоляла меня затопить каждую твою вонючую дырочку, – говорит он, вставая прямо передо мной.
Нужно выбираться отсюда, нужно найти Пола.
Я бросаюсь к двери, но Эдвард меня опережает, захлопывает ее одной рукой, а второй наотмашь бьет меня по лицу.
Потом наносит еще один удар, и я падаю на пол.
– Ну почему ты все всегда портишь? Я простил тебя за то, что ты сотворила со мной много лет назад, но больше делать из себя дурака не позволю.
Я вспоминаю жалобы на него, которые Клэр, по ее словам, написала, когда мы были студентами. Пытаюсь что-то объяснить, однако он опять замахивается и бьет, вышибает из меня дух, и я не могу издать ни звука. А когда хватает меня за горло и начинает душить, уже не могу разобрать его слов. Эдвард отрывает меня от пола, и дышать становится невозможно. Я сжимаю кулаки, пытаюсь врезать ему побольнее, но он даже не чувствует моих ударов, они только раздражают его, как назойливая муха.
Надо что-то предпринять, хоть что-то, иначе он меня просто убьет…
– Я беременна, – каким-то чудом выдавливаю я из себя.
Эти два слова танцуют в воздухе над нами. Он был совсем не тот человек, которому мне хотелось бы раньше всех сообщить эту новость. Не думаю, что он меня слышит. Я не могу ни думать, ни дышать. Зрение на периферии постепенно заполняет мрак, чернота начинает расползаться, как пролитые чернила.
Слышно, как кто-то открывает заднюю дверь.
От внимания Эдварда это тоже не ускользает, он отпускает меня, я падаю на пол и лежу неподвижно, страшась того, что сейчас произойдет. Он делает шаг назад и, похоже, собирается ударить меня ногой в живот. Я закрываюсь руками и закрываю глаза. Однако в этом нет необходимости, Эдвард спокойно выходит через парадную дверь и тихо закрывает ее за собой. Я слышу, как Пол на кухне наливает в чайник воду, и понимаю, что угроза миновала. Пока. Он не должен видеть меня в таком состоянии. Я встаю на трясущихся ногах, запираю парадную дверь на два замка, хватаю с журнального столика телефон, бегу наверх и запираюсь в ванной комнате. Через какое-то время Пол тоже поднимается на второй этаж.
– Это ты? – спрашивает он.
– Да, – с трудом произношу я, пытаясь вспомнить, как обычно звучит мой голос, и изо всех сил стараясь его воспроизвести.
– Как там Клэр?
Обед с сестрой теперь кажется таким далеким, что поначалу я даже не понимаю, о чем он.
– Все хорошо. Я недолго, быстренько приму ванну и приду к тебе, ладно?
Прислоняюсь к двери. Мне до боли хочется ее распахнуть и оказаться в его объятиях. За все извиниться и сказать, как я его люблю. Как я хочу рассказать правду, но я знаю, что он никогда меня не простит и не примет настоящую меня. Опускаю глаза на телефон в руке и вижу собственное обнаженное тело, застывшее на экране. Меня тошнит. Палец нажимает кнопку, удаляя снимок, но его место тут же занимает другой.
– Я нарядил елку, – говорит Пол.
– Я видела, очень красиво. Здорово, что ты ее купил.
– На чердаке, где лежали гирлянды, мне на глаза попалось кое-что еще.
Я протягиваю ладонь к двери, рисуя в воображении его руку с другой стороны, страстно желая взять ее в свою.
– Еще одно осиное гнездо?
– На этот раз нет. Кучу старых тетрадей.
У меня перехватывает дыхание.
– Они похожи на дневники.
Каждый из нас – лишь призрак своих былых надежд и поддельная копия несбывшихся устремлений.
– Надеюсь, ты их не читал, – говорю я.
В этот момент мне страшно хочется видеть его глаза, узнать, о чем он сейчас думает, и понять, ответит ли он честно.
– Конечно, нет. Точнее, я их отложил, когда понял, что держу в руках. Но надпись «1992 год» меня, естественно, заинтриговала. Сколько тебе тогда было? Десять?
– Одиннадцать, – отвечаю я.
Потом закрываю глаза, опускаюсь на пол, прислоняюсь затылком к стене и добавляю:
– Никогда не читай чужих дневников, это сугубо личное.
Дорогой Дневник,
