— И вы позволяете нам взять то, что подходит для нас, отсталых.
Ну что ж, на прямые слова — прямой отпор. Он поклонился.
— Я помню, что вы выиграли войну, нанд' вдова.
— Мы выиграли?
Эти бледные желтые глаза были быстры, морщинки вокруг рта говорили о решительности. Она стреляла в него. Он стрелял в ответ.
— Табини-айчжи тоже говорит, что это спорный вопрос. Мы с ним спорим.
— Сядьте!
Уже какой-то прогресс. Он поклонился, придвинул удобную скамеечку для ног, чтобы не возиться с тяжеленным креслом, — вряд ли, подумал он, мое пыхтенье продвинет вперед отношения с этой старой дамой.
— Я умираю, — отрывисто бросила Илисиди. — Вам это известно?
— Все умирают, нанд' вдова. Мне это известно.
Желтые глаза все еще не отпускали его, жестокие и холодные, уголки рта вдовствующей айчжи опустились.
— Наглый щенок.
— Почтительный, нанд' вдова, к тем, кто сумел долго прожить.
Кожа у глаз старухи собралась морщинками. Подбородок пошел кверху, упрямый и квадратный.
— Дешевая философия.
— Но не для ваших врагов, нанд' вдова.
— Кстати, как здоровье моего внука?
Ей почти удалось шокировать Брена. Почти.
— Вполне хорошо, как он того и заслуживает, нанд' вдова.
— И насколько же хорошего здоровья он заслуживает?
Она схватила узловатой рукой трость, стоящую рядом с креслом, и ударила в пол — раз, другой, третий.
— Черт вас побери! — закричала она, не обращаясь ни к кому конкретно. — Где чай?!
Беседа, само собой разумеется, кончилась. Он был рад узнать, что это слуги, оказывается, покусились на ее доброе настроение.
— Простите, что побеспокоил вас, — начал он, поднимаясь.
Трость барабанила в пол. Старуха повернула к нему свирепую физиономию.
— Сидеть!
— Я прошу прощения высокочтимой вдовы. Я…
«Я опаздываю на неотложное свидание», — хотел он сказать, но не сказал. Почему-то на этом месте ложь была невозможна.
Бам-м! — гремела трость. Бам-м!
— Лежебоки проклятые! Сенеди! Чай!
«Она в своем уме?» — спросил себя Брен. Сел. Он не знал, что еще может сделать — и сел. Он не был даже уверен, есть ли тут вообще слуги и входил ли вообще чай в уравнение, пока ей не стукнуло в голову, но предположил, что личная прислуга вдовствующей айчжи знает, что с ней делать.
Старые сотрудники, сказала Чжейго. Опасные, намекнул Банитчи.
Бам-м! Бам-м!
— Сенеди! Ты меня слышишь?
Может, этот Сенеди двадцать лет как мертв. Брен застыл на скамеечке, обхватив руками колени, как ребенок, он был готов прикрыть голову и плечи, если каприз Илисиди повернет трость против него.
Но, к его облегчению, кто-то действительно появился — слуга-атева, которого он с первого взгляда принял за Банитчи, но это явно не был Банитчи, как показал второй взгляд. Та же самая черная униформа — но лицо изборождено годами, а волосы обильно исчерчены сединой.
— Две чашки, — рявкнула Илисиди.
— Не составит труда, нанд' вдова, — сказал слуга.
Сенеди, предположил Брен. Но ему вовсе не хотелось чаю, он уже поглотил свой завтрак, все четыре блюда. Ему не терпелось избавиться от общества Илисиди и от ее враждебных вопросов, пока он не успел сказать или сделать что-нибудь совсем наглое и тем породить дополнительные сложности для Банитчи, хоть его тут и нет.
Или для Табини.
Если бабушка Табини действительно умирает, как она заявила, то наверняка у нее нет причин терпимо относиться к этому миру, который, по ясно выраженному Илисиди мнению, поступил неразумно, обходясь без нее. Вполне возможно, что это опасная и озлобленная женщина.
С лишней чашкой чая действительно не возникло трудностей, чайный сервиз как правило содержит шесть чашек, и Сенеди сунул одну полную чашку в руки вдове, а вторую предложил Брену. Ясное дело, придется ее выпить — на мгновение он услышал слова, которые разумные взрослые атеви говорят каждому ребенку, едва начавшему ходить: не разговаривай с чужими, не бери у них ничего, не трогай…
Илисиди деликатно отпила глоток, и ее непримиримый взгляд уперся в Брена. Забавляется, ясно как день. Может, думает, какой ты, парень, дурак, что не отставил чашку сразу и не побежал к Банитчи за советом, или потому дурак, что опрометчиво зашел в разговоре слишком далеко, споря с женщиной, которую боится немало атеви — и отнюдь не потому, что она безумна.
Он поднес чашку к губам. Другого выхода не было — разве что постыдное, унизительное бегство, а такого пайдхи никогда себе не позволял. Отпил — и посмотрел прямо в глаза Илисиди, а когда не обнаружил в этом чае ничего странного, отхлебнул еще глоток.
Пока Илисиди пила, сетка морщин у нее вокруг глаз стягивалась гуще. Он не видел ее губ — рука с чашкой заслоняла — а когда старуха опустила чашку, морщины словно растаяли, оставив лишь неразгаданную карту ее лет и намерений, лабиринт тонких линий в озаренной огнем блестящей черноте ее кожи.
— Так каким же порокам предается пайдхи в свободное время? Азартные игры? Секс со служанками?
— Пайдхи обязан быть осмотрительным.
— И целомудренным?
Это был невежливый вопрос. Но она, похоже, и не собиралась изображать вежливость.
