- А меня вот нет, - сообщил Штейнман. - Мне меня втюхали, и я себя потребил. В детстве я иногда представлял себе, что все вокруг делается исключительно для меня: все сговорились играть какие-то роли, у кого-то роль больше, у кого-то - меньше. Я всегда понимал, что это абсурд, но в то же время постоянно находил этому доказательства вокруг себя. Особенно подозрительны были ситуации с подарками, когда я чего-то хотел втайне, и именно это мне дарили... Что толку быть собой, если себя-то я и потреблял все это время? Как мне стать?
Это было несколько слишком романтично и тоже подозрительно отдавало чем-то общепринятым - то есть, в понимании Франчески, враньем. Но она понимала и другое: кто плохо знает язык, объясняется как может.
- Теперь нам остается только одно, - добавил Штейнман. - Наплевать на начальство и найти русского вместе.
Франческа хотела сказать, что на самом деле нет никакого русского, и что начальство уже сдало его системе, - дело нескольких часов, как говорится, - но вместо этого заметила:
- Смотри, небо на горизонте стало почему-то совсем красное. И океан стоит, не волнуясь, как апельсиновый сок в чашке на столе. Не пора ли нам возвращаться.
21
В том месте, где они наконец выбрались на берег, не было ни души: они заехали далеко. Так далеко, что ни один дом, ни один дым не омрачал сини неба, глади вод ни одна рыбачья лодка не мутила, и сосны сплошной стеной, как пальмы, росли вдоль берега до самого дальнего, дикого мыса. Они находились на дне чаши, образуемой берегами. Вода в этом заливчике прогрелась и просветилась до дна, а само-то дно было шелковое, по нему и ступать было страшно, - зыбкое, глядишь, ввернет тебя в нежный песок, а под ним глубины темные, где спруты живут.
Штейнман, расплескивая блестящую воду, вытащил лодку на берег. Куда брести по этой жаре - в какую сторону - они, впрочем, не знали. Немного посидели на песке. От морского блеска приходилось прикрывать глаза руками. Торфяной дым стелился по песку. Солнце растеклось на все небо.
- Я предлагаю, - сказал Штейнман, - выйти на шоссе и найти ориентировочный столбик. Я точно помню, что мы свернули к морю около столбика "179".
- Отлично, - одобрила Франческа. - Шоссе все время стелется вдоль берега, там можно будет у кого-нибудь спросить.
Они вошли в лес, теплый и нестрашный. В зоне - они знали - было абсолютно невозможно заблудиться. Солнце обливало сосны ровными рыжими лучами. На ровной песчаной земле повсюду были разбросаны шишки, там пахло теплыми соснами, в бесчувствии замерли пустые поляны. Кое-где, по оврагам, иван-чай и крапива в малинниках поникли острыми верхами. Франческа обратила внимание на то, что ветер прекратился. Не колыхались даже редкие былинки на пригорках. Со стороны океана еле слышно громыхнуло.
- Скоро буря, мы вовремя вернулись, - сказала она.
- Отлично, - восхитился Штейнман. - Обожаю бурю.
- А пережидал ли ты ее в темной пустой бане, без громоотвода и без икон, когда молния подкрадывается к окнам, когда поля от ночного жара малиновые, а грохот слышится прямо над головой? - спросила Франческа, не удержавшись.
Штейнман искоса поглядел на Франческу.
- Сколько тебе лет? - спросил он.
- Ну, на сколько я выгляжу?
- Лет на двадцать, - сказал Штейнман честно. - Но двадцать тебе не может быть. Черт тебя знает, не хочешь - не говори...
Между тем шоссе все не показывалось и не показывалось, и это было странно; как вдруг они неожиданно вышли на дорогу. Правда, дорога была не асфальтовая, а бетонная, уложенная большими плитами, из которых торчали гнутые железные уши.
- Я вижу в той стороне, - присмотрелся Штейнман, - пустое пространство. Наверняка в этом месте дорога впадает в шоссе.
Они пошли к шоссе. Плиты, видно, укладывали где гладким лицом, где шершавой спинкой; их следы горели в жаркой сосновой тени и уходили все дальше. Они слышали море позади, но шоссе, к которому они шли, было пустынно - или это не шоссе?
- Это не шоссе, - сказал Штейнман, когда все уже было ясно. - Черт, мы пошли не в ту сторону.
Лес перед ними расступился; в огромном карьере, белый и пустой, стоял на горячем песке заброшенный завод. В темных окнах не было стекол; ржавые обрывки колючей проволоки, словно плющ, вились по бетонному забору. Вокруг уже начали прорастать маленькие елочки.
- Наверное, над воротами, - пошутил Штейнман, - было раньше написано: "Arbeit macht frei".
- Ну что, пошли назад? - предложила Франческа. - С того-то конца бетонка точно в шоссе упирается. Чего мне и хочется всеми силами.
- Погоди, давай посмотрим, что там внутри. Полазаем. Вдруг там скелет прикованный или груды золота.
- Очень хорошо, - возразила Франческа, - но я туда не хочу. Босиком можно ножку наколоть на какой-нибудь ржавый гвоздь.
- Ну, иди обратно! - сказал Штейнман, покосившись на нее, и прошел в ворота.
Франческа вздохнула и последовала за ним.
