Он часто поминает черта, когда говорит про Франческу. Технологии технологиями, но ведь есть и так называемый психологизм. Человек - не машина. У него то где-то дрогнет, то где-то екнет. Ему характер полагается. А если характера нет и никакой психологии, и все гладко, как долина, и пусто, и на все стороны одна питательная зеленая трава, - то, воля ваша, что-то тут нечисто. У самого-то Маккавити характер был, чай, не пустое место, не пальцем делан, на помойке рос. Рыжий Маккавити, широкие плечи, железные подковки, прищур, как у котяры.
- Франческа! - покрикивает Маккавити на нее. - Ты нас презираешь?
- Нет, - недоумевает Франческа, положив вилку.
Детектор лжи поблескивает в языке, но не пищит. Значит, не презирает, крякает Маккавити.
- Зачем ты стала нам служить? - глазки сверлят Франческу, но что толку сверлить солнечный луч.
- Я... э... денег хотела, - искренне отвечает Франческа, недоумевая.
Потому что неискренне нельзя, все равно ее насквозь видят.
- Де-енег хотела! - сатанински тянет Маккавити. - Блин...
Франческа видит, что шеф ужасно недоволен собой. Ему неприятно видеть перед собой существо абсолютно прозрачное и одновременно столь непроницаемое. На Франческе все системы дают сбой. Ее индивидуальность коренится где-то там, куда не досягает ни один из этих сволочных приборчиков. Черт знает, где.
Но, в конце концов, это не главное. Работает? Работает. Не продаст нас?
- Абсолютно невозможно, - мотает головой главный техник. - Там столько всего понапихано! Гарантия!
Главный техник прямо честь отдает, он уверен на все сто.
- Кто другой, но не Франческа.
- Вот ей и поручим, - говорит мистер Лефевр. - А? Как вы полагаете?
Мистер Маккавити, конечно, уже ознакомился с делом. Выдумка блестящая. Якобы некий русский придумал топливо на воде. Смешно?
- Мне тоже смешно, - сладко улыбается мистер Лефевр. - Но я вас уверяю...
И эта идея якобы продается одним из чиновников системы. Собственно, чиновник и впрямь продажный, он пойман, он вор, он кается, у него шестеро детей, которых он родил, потому что ему "невыносимо, что плодятся только эти недочеловеки за забором". Истинному патриоту понижена зарплата и дан последний шанс исправиться: продать вот этот самый "секрет", да подороже, банкиру Элии Бакановицу, который давно под подозрением. И посмотреть, что банкир будет делать с этим секретом.
- Скорее всего, - весь истекает соком Лефевр, - он просто с ума-а сойдет от жадности...
"Па-альчики оближешь", думает Маккавити издевательски, вот жопа этот Лефевр, но выдумка классная.
- ...и постарается найти-и этого русского...
- Да ну! - машет рукой Маккавити. - Банкир, респектабельный человек, не пойдет на такой риск!
- Элия Бакановиц, - улыбается Лефевр, - пойде-ет...
Элия Бакановиц ночует в банке. Элия Бакановиц корыстолюбив "до без памяти". Он хочет делать заначки. Элия Бакановиц боится системы, он хочет спрятаться от нее сам и спрятать свое добро.
- А, ну тогда конечно, - рассудительно чешет голову мистер Маккавити.
И вот Франческе поручено следить за развитием провокации, наблюдать и делать выводы. Франческа равнодушно-внимательно выслушала, запомнила и удалилась на своих невесомых каблучках, в черных волосах немеркнущее солнце.
- А ты знаешь, что она еще и Серпинского провоцирует? - спросил на следующий день Лефевр. - Представляешь, сходила к нему, честно призналась, что она тайный агент, - да он бы все равно вызнал, у него максимально дозволенный штаб информационных технологов, и кое-какие разработки он у нас покупал... Рассказала ему про "водяное топливо" и предложила сотрудничество!
- И Серпинский согласился? - выпучил глаза Маккавити.
- Ну да! - ответил Лефевр, аж жмурясь от удовольствия. - Она ему так все представила... что ему страшно захотелось изловить русского и спрятать патент в шкаф...
- Серпинский! - крякнул Маккавити. - Вторая категория лояльности! Никому верить нельзя! Ну... молодец девка, даром что без характера.
10
С утра солнце нападает на мир с новым жаром. Сверху все груды хлама сияют светом призрачным. Замки из стекла и алюминия в легком сиреневом дыму дрожат; поезда нежными гудками проницают сияющее пространство, в котором жар усиливается постепенно. Любой голос пропадает эхом в этой сверкающей яме; любой луч теряется во множестве отблесков; любое действие ничтожно, и любая мысль незначимо мала.
Леви Штейнман проснулся и вспомнил.
- Блин, блин, блинский блин, - просипел он, протирая глаза руками.
У двери кокетливо стояла под махровой салфеточкой утренняя потребительская корзинка: французская булка, масло, горячий кофе.
- На хрен, - буркнул Штейнман и пнул корзинку.
Кофе растеклось, булка вылетела и гукнула. Пусть думают, что ему не нравится потребительское общество.
