От этого на самом деле можно было с ума сойти: как вечер сменял утро, и как опять начиналась ночь. Элия Бакановиц потому и работал сутками, что тошно ему было на это смотреть - как солнце уделывает этот мир раз за разом. Это был единственный оставшийся в жизни круг. Остальное давно уже было не круглым, но с точностью выверенной, ужасающей, вновь и вновь садилось дневное светило и становилось темным небо. Люди давно научились обходиться без природы. Ночью можно было не спать. Детей можно было делать множеством равноценных способов. Зачем же небо поутру (вверх!) так густо наполнялось жарким и огромным солнцем? Зачем угасало вечером в каждом окне небоскреба (вниз!), в каждом осколке шприца, в каждой капле крови?
Где-то там, внизу, на остром углу, стоял Леви Штейнман и крутил в руках цветок - великую редкость, зеленый тюльпан. Цветок был похож на песочные часы: сок в нем переливался. То стебелек нальется плотно, то бутон. Какого хрена ты пришел так рано? Еще десять минут. Ну и хорошо, браток, пусть думает, что ты в нее влюбился. Вон она уже идет, наверное, тоже решила дать тебе понять, что влюблена. Штейнман подобрался: игра продолжалась.
- Привет, Франческа! - сказал Штейнман и сделал ей шаг навстречу.
- Добрый вечер, - Франческа наклонила голову.
Вблизи нее воздух вибрировал, она была больше, чем то, что можно было видеть: аура, сияние, потрескивание. Штейнмана слегка дернуло током. Франческа оделась на этот раз в юбку до колен, красную, в багровых пятнах и цветах, а сережки были маленькие и пронзительные, как капли горячего масла.
- Есть идеи, куда пойти? - спросил Штейнман.
- Нет, - Франческа подняла голову и посмотрела на запад.
Штейнман удивился. Она смотрела ровно на тот ресторан, о котором он подумал. Назывался ресторан "Ротонда", лежал, как круглая таблетка, на краю высокого здания.
- Туда? - уточнил Штейнман.
- Точно, - засмеялась Франческа. - Туда!
Ресторан было видно, но до него было не близко, главным образом, потому, что заходить приходилось все время как-то сбоку. Они сначала шли пешком по пологой лестнице, потом ехали в маленьком лифте с зеркальными стенками, полом и потолком, потом опять пошли вверх по упругому резиновому бульвару.
- Как ты любишь развлекаться? - спросил Штейнман.
- Никак, - ровно и доброжелательно ответила Франческа. - Не люблю развлекаться.
- А, так ты трудоголик, как наш директор, - протянул Штейнман. Круглые сутки работает парень. Знаешь, такой Элия Бакановиц, ага?
- Ну да, я же из "Финмаркета", - напомнила Франческа.
Интересно, подумал Штейнман. Не может же она считать меня за такого дурака, чтобы я ей верил. Ясно как день, что я давным-давно ее вычислил. И она это отлично знает. Какого хрена тогда придуривается? Ладно, подумал Штейнман, хочешь так, будем так. Как хочешь, крошка. Они уже пришли в "Ротонду" и сидели там, богатые, заказывая блестящие вилки и мясные куски с подливами, поглядывая вниз вбок. Отсюда было хорошо видно и сплошные созвездия огней, и слепые пятна тьмы за забором. Между ними горела свеча. Надо немедленно переходить к романтике, решил Штейнман и взял быка за рога.
- Мы с тобой одной крови, - медленно произнес Штейнман и поднял на Франческу глаза. - Ты и я.
Франческа уставила очи на свечу.
- Мда? - сказала она. - Почему?
- Мы оба молодые профессионалы, - сказал Штейнман, - одинаково смотрим на проблемы политкорректности... и на любовь, - это слово у Штейнмана получилось несколько пафосно, но, в общем, неплохо.
- Мда, - снова сказала Франческа с трудноуловимым выражением в голосе. - Следует признать, что ты мне действительно нравишься.
Штейнман осторожно поднял глаза и обнаружил, что Франческа за разговором как-то незаметно умяла всю еду - и его, и свою. Он остолбенел. Он смотрел на Франческу, как она вылизывала последнюю ложечку и улыбалась страшно, откровенно, ослепительно. Ай, подумал Леви Штейнман в диком восторге, что сейчас будет!..
Рыжий Маккавити, который наблюдал эти события на экране, довольно хохотнул и потер руки. Молодец девица, чего уж там. Куда там этим актерам, которые на сцене.
- Лефевр, - позвал он, - ты глянь, Франческа Штейнмана окучивает. Он думает, что она личный секретарь Серпинского, и хочет с ее помощью найти русского.
- А она что думает? - поинтересовался Лефевр.
- Она, - прокряхтел Маккавити. - Она, братец ты мой, в отличие от нас, ничего не думает специально. У нее там, в башке, какие-то настройки, как в компьютере, который в преферанс с тобой играет. Ты глянь, вот ведь не знать - я бы точно подумал, что она в него втюрилась!
