Эта неожиданная запальчивость меня слегка озадачивает. Может быть, кто-то когда-то обидел Веру, обманул или как-то еще заставил ее страдать, и Полина Ивановна теперь не желает даже вспоминать того обидчика? Но если это история давняя и уже, во всяком случае, закончившаяся разрывом, то… Впрочем, всякое бывает в жизни. Даже мой не такой уж богатый жизненный опыт подтверждает это. Причем преобладающую долю его составляет опыт профессиональный, а это тоже что-нибудь да значит. Вообще я не знаю, какая еще профессия знакомит так человека со всеми самыми сложными и драматичными сторонами жизни как моя. Итак, какой-то мужчина, видимо, оставил след в жизни Веры, но Полина Ивановна об этом говорить явно не хочет.
– Не может быть, чтобы за такой красивой девушкой никто не ухаживал, – говорю я. – Среди этих людей может оказаться человек подлый, жестокий и ревнивый. А тогда может случиться всякое, Полина Ивановна. Самое страшное даже.
Старушка поднимает голову и сердито смотрит на меня сквозь очки.
– Подлец к Верочке даже не приблизился бы. Подлецов она за версту видела. Знали бы вы, что это за чистая душа была. Да вы хоть у кого спросите, если не верите.
– Ну, не подлец. Конечно, не подлец. Но хороший человек мог за ней ухаживать? – не сдаюсь я. – Даже не мог, а должен был ухаживать. Какой-нибудь хороший человек. Ну, вспомните же, Полина Ивановна. Помогите нам. Неужели вы хотите, чтобы мы его не нашли, того, кто поднял руку на Веру?
И тут же жалею о своих последних словах.
– Это я-то не хочу? – Старушка даже бледнеет от негодования. – Да как у тебя язык-то поворачивается?..
– Так помогите же нам его искать.
– Господи, да я что хочешь сделаю, чтобы помочь.
Убийство, самое страшное из всех преступлений, несет в себе такой силы эмоциональный и нравственный заряд, который даже самого равнодушного не может не взволновать и не возмутить. А сам убийца, как бы автоматически и вполне естественно, становится врагом каждого, кто только услышит о совершенном злодеянии. Поэтому расследовать убийство одновременно и легче и труднее, чем любое другое преступление. Легче потому, что здесь тебе обеспечена особенно активная и горячая помощь окружающих. Легче еще, конечно, и потому, что на раскрытие такого преступления бросаются обычно все силы и средства. Я, например, убежден, что через два или три дня Кузьмич сам подключится к этому делу, если за это время у нас не появятся реальные шансы на его раскрытие. Ну, а труднее потому, кроме всего прочего, что ты сам взволнован, что тебя самого переполняют гнев и нетерпение. И прежде, чем справиться с труднейшей задачей, стоящей перед тобой, тебе предстоит справиться с самим собой, а это очень непросто, уверяю вас. И в таком состоянии я все время боюсь совершить какой-нибудь просчет, какую-нибудь ошибку.
Вот и сейчас я вижу побелевшую от негодования Полину Ивановну и чувствую, как у меня у самого начинают дрожать нервы, и понимаю, что это никуда не годится.
– Успокойтесь, Полина Ивановна, ну, прошу вас, – говорю я, стараясь и сам успокоиться при этом. – Я же знаю, что вы готовы нам всем помочь. Но припомните все-таки человека, который ухаживал за Верой или просто дружил с ней.
Я продолжаю бить в одну точку и ищу того, кто был с Верой в тот вечер. Но в то же время я чувствую, что ухожу с другого пути, от другой версии, которую упустить тоже ни в коем случае нельзя: исчезновение денег из Вериной сумочки и ограбление ее комнаты. Связаны эти преступления между собой? Когда произошло ограбление комнаты, в какой из трех дней после убийства или самоубийства Веры?
В этот момент в комнату заходит один из сотрудников, извиняется и, наклонившись к моему уху, тихо говорит:
– В ночь убийства под окнами этой квартиры стояла чья-то черная «Волга», эм двадцать один. Номер не известен. Приехали двое. Один куда-то уходил, второй ждал его в машине. Пока все. Работаем дальше.
Сотрудник кивает мне и выходит.
Сообщение это лишь добавляет пищи к моим сомнениям и опасениям по поводу пути, по которому я иду. Все мои мысли на минуту переключаются на то, что случилось в комнате Веры, и я не сразу понимаю, что сообщает мне Полина Ивановна.
– Ну, заходил один, заходил, – говорит она неохотно.
– А почему же вы его пустили без Веры? – невпопад вырывается у меня.
– Как так «без Веры»? – удивленно переспрашивает Полина Ивановна. – Она ж сама ему дверь отворила. А я так, из кухни только выглянула.
– Тьфу ты! – окончательно прихожу я в себя. – Ну конечно. Он, наверное, раньше еще приходил?
– Да, считай, еще летом.
– Летом?
– Ну да.
– Он что же, один раз всего и приходил?
– Зачем один раз? Не один. Только ничего там не было, – машет рукой Полина Ивановна. – Если бы что было, Верочка мне сказала. А этот как пришел, так и ушел. Ни имени, ни фамилии, ни кто такой, ничего не знаю. Потому как Верочке он был безразличен. А то бы уж будь спокоен…
– Какой же он из себя, тот человек? – не очень вежливо прерываю я старушку, хотя и не слишком надеюсь на ее память.
