– А вот так и понимать. Велела, значит, еще висячий повесить. То есть, значит, петли под него врезать. Ну, и за все, понимаешь, дыней расплатилась. «Ты, говорит, ее продай. У тебя ее с руками схватают. Она не наша, она, говорит, с Ташкента». Ну, я и снес. Верно, дали неплохо. На две… этих… хватило. Извиняюсь, конечно.
Я догадываюсь, что речь идет о второй Вериной соседке, работающей на железной дороге. Но на всякий случай спрашиваю:
– Где же она работает?
– А с бригадой поездной мотается туды-сюды, значит. Очень даже самостоятельная баба… и!..
Жилкин неожиданно громко икает, все его тщедушное тело сотрясается, и он чуть не сваливается с краешка стула. Взмахнув руками и вновь утвердившись в этом зыбком положении, он сердито бурчит:
– Ух, берет. Определенно соснуть надо…
– Уже скоро, – подбадриваю я его. – Так вы говорите, самостоятельная она женщина?
– А то! Другой раз спросила, продал я ту дыню али нет. Сколько дали. И, значит, еще мне две сунула, на продажу, – довольно толково поясняет Жилкин и с горечью заключает. – Моя б такая была, и-их… бонба, а не женщина, я так скажу. Усе разорвать может.
При этом он энергично взмахивает руками и снова чуть не сваливается с кончика стула, на котором только что с таким трудом утвердился. Я сознательно не предлагаю ему сесть поудобнее, опасаясь, как бы он тут у меня не уснул, а рискованное положение, которое он сам же избрал, заставляет его не терять бдительности.
Мне кажется, что сам Жилкин непосредственно в преступлении не замешан, он, скорей всего, не грабил комнату Веры и тем более не участвовал в убийстве. Но где-то рядом с этими событиями он все-таки находится. Ведь принимает же он всякие поручения. Вот о дынях он рассказал весьма охотно. Интересно, не расскажет ли он так же охотно и о костюме, с которым его задержали, и о тех, кто поручил ему этот костюм продать?
– Так, насчет дынь ясно, – говорю я и небрежно спрашиваю: – Ну, а костюм за сколько велела продать?
– Чего?.. – словно не расслышав, переспрашивает Жилкин и, деликатно прикрыв рот, снова икает, на этот раз, правда, не так болезненно. – Чего говорите?..
Я все так же небрежно повторяю вопрос.
Жилкин скребет свалявшиеся темные волосы на затылке и неуверенно говорит:
– Вот уж… ей-богу… чтой-то запамятовал. Это уж со мной завсегда так. Как с рельс сошел, все из головы вон.
– Как выпьете, так, значит, с рельс и сходите?
– Ну зачем? – обиженно рокочет Жилкин, отводя глаза в сторону. – От этого дела я с рельс нипочем не сойду. А вот как, значит, меня из рынку вынули и сюда, значит, на новые рельсы поставили… Так ведь?.. Ну, и колесики у меня здесь, – он не очень твердо указывает корявым пальцем на лоб, – того… в другую сторону, значит, завертелись. Вот ежели бы соснуть дозволили…
– Дозволим, дозволим, – утешаю я его. – А пока напомню, что костюм тот вы продавали за восемьдесят рублей. Сколько же себе оставить собирались?
– Я-то?..
– Да, вы.
– Ну, значит, что ж… я, значит…
Глаза у Жилкина неудержимо слипаются. Весь он клонится набок, но тут же вздрагивает и испуганно хватается обеими руками за сиденье стула.
– Ух, берет, зараза… – уважительно рокочет Жилкин, снова утверждаясь на краешке стула.
– Отвечайте, Жилкин, – строго говорю я, начиная уже терять терпение. – Чей костюм вы продавали?
– А ничей! – с вызовом отвечает он, вздергивая вверх небритый подбородок. – Свой. Велик мне, вот я…
– Да костюм-то женский.
– Женский?.. – озадаченно переспрашивает Жилкин. – Ну, тогда чего ж… Другое дело, значит…
Я прошу принести костюм, показываю его Жилкину и снова терпеливо спрашиваю:
– Чей же это костюм, а? И кто велел вам его продать?
Жилкин задумчиво скребет затылок и наконец неуверенным тоном изрекает:
– Небось Сидор…
– Это кто такой?
– Сидор-то?
– Да, да, Сидор.
– Известное дело кто. Кум мой.
– Где работает?
– Да в бане. Ба-альшой специалист. Бывалоче, мы…
Я встаю.
– Едем в баню, Покажете мне этого Сидора.
– Ни-ни, – Жилкин откидывается на спинку стула и машет перед собой руками. – Нипочем не поеду. А может, это не Сидор? Почем вы знаете?
– Это не мы, это вы должны знать.
– Ни-ни. Я своего друга не продам, – упрямо крутит головой Жилкин. – Меня хоть на куски, хоть как. Слова не скажу.
– Ну, а если этот друг кражу совершил? – спрашиваю я. – Или еще чего похуже? Тогда как?
– Тогда пущай сам и кается.
– Что ж, у вас и вовсе совести нет, Жилкин?
– Как так – нет? У меня ее знаешь сколько? Да я скорее руку дам отрубить, чем куда ею залезу. Я лучше как-никак заработаю, допустим сказать, на бутылку, чем ее, допустим сказать, украду. Извиняюсь, конечно.
– А другие, значит, пусть что хотят, то и делают?
– Это меня не касается. У меня совести только-только на себя хватает.
