Он наконец отходит от стола, усаживается в кресло возле меня и достает сигареты.
Мы закуриваем, и я задаю новый вопрос:
– А откуда он, из какого города, не знаешь?
– Откуда?.. Из Орла, что ли. Или из Воронежа. Не помню уж. Да зачем он тебе сдался?
Я давно жду этого вопроса и уже готов к нему.
– Вроде мы где-то с ним встречались, – говорю я. – Ты его фамилии не помнишь?
– Нет, – подумав, отвечает Виктор. – Не помню.
– Ну, такой тихий, скромный парень, робкий такой, да?
– Ого, робкий! – Виктор хохочет. – Мы, знаешь, пошли как-то в театр вчетвером. Оксана-то моя с Верой этой дружила. Видишь, вон, обнявшись, стоят на фото. Ну вот. Вечером, значит, через парк возвращаемся после театра, а на одной аллее шпана собралась. Ну, и на гитаре какую-то похабщину наяривают. Девушки наши, конечно, вперед ходу. Испугались, понятное дело. А Павел так, знаешь, спокойно к ним подходит, гитару забирает и говорит: «Чего ж вы такой божий дар калечите? А ну, слушайте». Да как выдал… Мать честная! Девушки наши в стороне стоят как завороженные. Я, понятно, возле них охрану несу. А ребята те его окружили, рты разинули и не вздохнут, не охнут. Вот как забрал!
– Что же он спел?
– Не помню уж. Душевное что-то. Вроде того, что мать, значит, сына из тюрьмы ждет, а он за любовь сидит. Потом гитару отдал и говорит: «Вот, гаврики, мотайте на ус. В тюрьме холодно». И к нам пошел. А ты говоришь – робкий.
Да, Павел начинает обрисовываться. Интересная личность, кажется. Однако пока я не вижу, за что Вера его полюбить могла. За песенки?
– А какой он из себя? – спрашиваю я.
– Какой? Ну, длинный такой, худой, – Виктор окидывает меня взглядом. – Немного, пожалуй, пониже тебя. Ты уж слишком… Ну, какой еще? Кудлатый такой, глаза черные, цыганские, горячие. И чего я еще заметил, помню, это руки у него как у музыканта, пальцы длинные.
– Кем работает, не говорил?
– Профессия у него, знаешь, мировая. Портной. Да еще женский, представляешь? Оксанка ему как-то говорит: «Ой, как я вашей жене будущей завидую. Вот уж оденете». Ну, и смеется, конечно. А он так, знаешь, на Веру взглянул и говорит: «Если в этом все дело, то я вам советую лучше за богатого выходить. И любовь в таком случае не обязательна». А глаза злые, как у пса.
– А Вере-то он нравился?
– Кто ее знает. Она, между прочим, молчаливая была, серьезная. Но вроде нравился. Оксана говорила. Да и вместе они всегда были. Вообще-то мы все так и думали, что поженятся, дурачки.
– Почему же дурачки?
– Потому, почему я не женился. Вот батя мой говорит знаешь как? Он у меня в колхозе работает. Это уж я с братаном на шахту подался. Так вот, батя и говорит: «Гляди, сын. Жену выбирать, что раньше лошадь. Дело ответственное и на всю жизнь. Никак ошибиться нельзя. Пропадешь».
Я качаю головой.
– Смотри с такой философией бобылем не останься. Все так и будешь примерять да отмеривать.
Странно как-то перемешались в Викторе замшелые, старокрестьянские черты с новыми, городскими, рабочими.
– Что ты! Мне никак бобылем нельзя. У меня знаешь какой план? Трех ребят иметь! Это вроде как техминимум. Можно и больше. Так что я долго примеряться не буду. Но хозяйка мне нужна на все сто, – он счастливо смеется. – Вот фото в газете будет, тогда и поглядим. Ребята мне так и пишут: «Готовься, Витек, округляй физию, загорай, чтобы в полной форме в газете получиться. И желудок луди, обмывать это дело будем, как приедешь», – Виктор неожиданно вздыхает. – Вот, понимаешь, дружат ведь, черти, а не уважают.
– Как так – не уважают?
– А так. Вот, к примеру, никуда не выбирают. Незрелый, говорят. Каким-то, понимаешь, физоргом сделали.
– А тебе чего надо?
– Ну вот ты сам посуди, – Виктор вскакивает с кресла и снова начинает разгуливать по комнате. – У нас в бригаде два депутата горсовета, так? Делегат на областную конференцию, и еще один делегат… забыл куда. Еще. Член бюро горкома комсомола. Член шахткома. Ты чуешь, какой состав? Красное знамя держим.
– Вот и гордись.
– А я и горжусь. Но мне ж этого мало. Я, брат, впереди тоже хочу быть. А вот ходу не дают, – Виктор энергично потирает руки. – Ладно. Я им еще спину покажу. Сами меня в президиум выбирать будут, – он победоносно мне подмигивает. – Увидишь. Следи за прессой.
– Ладно, будущий вождь, – говорю я, – давай ложиться. Вон час-то который.
На этот раз свет мы гасим одновременно.
Я с наслаждением вытягиваюсь под легким одеялом, но заснуть быстро не удается. С завистью прислушиваюсь я к сладкому посапыванию Виктора. Он уснул, как только положил голову на подушку. Впервые за четыре дня совместной жизни мы с ним так разговорились, и впервые мне так открылся этот парень. Да, я думаю, еще не скоро его выберут депутатом или делегатом, хотя парень он в общем-то неплохой. И знают его там, на шахте, как облупленного.
