Значит, об этом, только об этом и сразу об этом надо вести разговор.
– Мне кажется, – говорю я, – что ты все-таки любил Веру. Но это была девушка, которая…
Неожиданно Павел поднимает на меня ошалевшие, перепуганные глаза.
– Почему… вы говорите… «была»?..
Голос его прерывается.
– Потому, что ее уже нет. Ты это знаешь.
– Как так – нет?!. – не своим голосом кричит Павел, сжимая кулаки и весь подавшись вперед. – Как так – нет, я вас спрашиваю?!.
В порыве его столько искреннего отчаяния и гнева, что я невольно теряюсь. Это не может быть притворством, маскировкой, игрой. Ни один человек не способен на такую игру.
– Ты сам должен знать. Ты был с ней в тот вечер.
Павел вскакивает, делает несколько быстрых шагов по кабинету и снова подбегает к столу, за которым я сижу.
– Но она была жива!.. – нагнувшись, кричит он. – Жива, вы это понимаете или нет?! Пока… – голос его прерывается, подбородок начинает мелко дрожать.
– Что – пока? – строго спрашиваю я.
Павел делает над собой усилие, выпрямляется и, глядя куда-то в сторону, негромко говорит:
– Пока не прогнала меня…
– Вы заходили на стройку? Подходили к котловану?
– Да…
– Ну, и…
– И она мне ничего не хотела сказать… она только плакала… Очень… И просила забыть ее…
– Куда вы пошли потом?
– Не знаю… А котлован был очень глубокий… Я сказал ей: «Осторожно. Тут можно разбиться насмерть». А она мне говорит: «Ну и хорошо. Лучше так…». Я ее увел…
– Куда вы пошли потом?
– Я же вам говорю, не знаю. Какие-то улицы. Я плохо знаю Москву. Потом она меня прогнала.
Я качаю головой.
– Она не могла покончить с собой, Павел. Ты же знаешь. Лучше сказать правду.
Он отвечает ровным, безжизненным голосом:
– Я говорю правду.
И меня больше всего убеждает в этом его голос, он сейчас поразительно похож на голос Ольги Гавриловны, когда она говорила о сыне, когда думала, что его уже нет в живых.
– Ты считаешь, она могла покончить с собой, ты так считаешь? – спрашиваю я.
Павел все еще стоит у стола, отвернувшись от меня, и глухо, еле разборчиво произносит:
– Я поэтому приехал… Я получил от нее письмо…
Он медленно поворачивается, секунду молча, испытующе смотрит мне в глаза и, в конце концов, видимо, решившись, торопливо вытаскивает из внутреннего кармана пиджака потертый большой кожаный бумажник с тусклой металлической монограммой и, достав оттуда надорванный конверт с письмом, протягивает его мне:
– Вот. Прочтите.
– Хорошо. Спасибо тебе, – я беру конверт и кладу его перед собой на стол. – Но сначала попробуй подробнейшим образом описать мне тот вечер, от начала и до конца. Ты должен помочь мне, Павел. Ты обязан мне помочь, понимаешь?
– Я помогу… Я понимаю… – он снова отворачивается. – Помогу, говорю же вам… Она для меня была… Она верила мне… что не пропащий я… У меня руки все могут. И я же тогда за своих вступился, когда их меньше было. Я же не знал… Ну, а потом вот побег… Я просил: «Пустите… отец помирает… я за три дня триста потом отсижу». Не положено, говорят…
Его словно прорвало. Слишком много накопилось, слишком долго он молчал и при этом не чувствовал себя виноватым, ни в чем, ни на одну минуту. Он и сейчас бы ничего мне не рассказал, но он потрясен смертью Веры, это я вижу, это искренне.
Волнуясь, Павел продолжает:
– …А я же не мог ждать, когда будет положено… Ну, и, конечно, поймали… Вот и побег… Понимаете вы?..
– Понимаю…
И еще я догадываюсь, чей бумажник у Павла, чья там монограмма. Память об отце. Его это бумажник.
– А Вера… она… – запинаясь, говорит Павел. – Когда я ее узнал, я понял, какие бывают люди… Я не верил, что такие сейчас бывают… ну, как сказать?.. Кристальные, вот… Если бы она была со мной… Я не знаю, что бы я смог сделать… для людей… И для нее… А она… так вот поступила…
Голос его окончательно прерывается, и он умолкает.
– Как ты думаешь, почему она так поступила? – спрашиваю я строго и деловито.
– Не знаю. Честно вам говорю.
– Так… Ну, вот что, Павел, – говорю я. – Во-первых, я тебя прошу, дай мне на время это письмо. Кстати, у тебя еще Верины письма есть?
– Есть…
– Все дашь. Ладно? Под честное слово. Я тебе их верну.
– Ладно. Дам.
– А теперь самое главное. Ты понимаешь, я приехал к тебе не случайно. Но сейчас я верю тебе. Ты не мог поднять руку на Веру.
– Да что вы, в самом деле?!
Павел вскидывает голову и яростно смотрит на меня.
– Ладно. Я сказал, что верю тебе. А это означает, что я теперь снова не знаю, что с ней случилось. И ты не знаешь.
– Не знаю…
– А надо знать. Обязаны знать. И сейчас у нас с тобой одна цель. Ты согласен?
– Согласен.
– Тогда опиши мне тот последний вечер, с самого начала. Вспомни все детали, все подробности. И садись ты, ради бога! Ну, что ты все время стоишь? И давай закурим.
Мне уже ясно: версия лопнула, вторая уже или третья. С треском лопнула. Я пришел к исходной точке, и все надо начинать сначала.
Я вздыхаю и протягиваю Павлу сигареты. Потом устало говорю:
– Ну, давай, рассказывай…
