– Конечно. Даже перевыполнять. И сейчас так, при Георгии Ивановиче. Премии за это получаем. При нашей зарплате это знаете, как всем важно? Ведь каждый раз несешь эту зарплату, как воробья в руке: вот-вот улетит.
Лида улыбается. Хорошая у нее улыбка, честное слово.
– А Леша вам не помо… гает? – я чуть не говорю «помогал».
– Ой, он мне раньше все время деньги совал. Я его спрашиваю: «Откуда они у тебя?» – «В карты, говорит, выиграл». Ну, и я не брала. Это нечестные деньги.
– Скажите, Лида, – снова спрашиваю я, – а вы такого Лешиного приятеля не знаете, Николая? Фамилия его Совко.
Кличку «Чума» Лида, конечно, не знает.
– Николай? – переспрашивает она. – Совко? Вот фамилию эту я как будто слышала. От Леши, наверное. А может быть, и не от Леши. Не помню.
– Ну, а Славку вы знаете? – вдруг спрашиваю я, сам еще не представляя, зачем мне этот Славка нужен. – С Лешей грузчиком у вас в магазине работал. Длинный такой, как я, – и невольно улыбаюсь. – Меня даже с ним Пелагея Яковлевна в первый момент спутала, когда я пришел.
Но Лида сердито хмурится и поджимает пухлые губы.
– Знаю, знаю, – говорит она. – Как не знать.
– Он по-прежнему у вас в магазине работает?
– Нигде он, по-моему, не работает. Со всякой шпаной по набережной шляется, вот его работа, балды.
И вдруг я вспоминаю вчерашнюю вечернюю набережную и внезапно окруживших меня там парней. Среди них был один длинный, вроде меня. Жаль, больше ничего невозможно было разобрать в темноте. Может, это и был Славка?
Лида вдруг слабо улыбается.
– Он и правда такой длинный, как вы. Только вы светлый, а он черный. И глаза у него стали злые, смотреть страшно.
– Он с Лешей до сих пор дружит?
– Кто их теперь знает, – вздыхает Лида. – Вы лучше у Зины спросите. Мы с мамой Лешу давно не видели. Я вам Зинин телефон дам. Мы ведь с ней подруги. Через меня и Леша с ней познакомился. Так мы с мамой надеялись. Но ничего у них пока не выходит, никакой совместной жизни. Так…
Она машет рукой и вздыхает. У нее самой тоже не задалась жизнь. Вот развелась. Кто же ее бросил, такую славную? Или она сама бросила? Впрочем, все еще у нее впереди. Кто сейчас не разводится. Подумаешь, двадцать четыре года ей только.
– Пишите, – предлагает мне Лида и диктует номер телефона.
Я записываю. И не поворачивается у меня язык сообщить ей о гибели Лехи, ну никак не поворачивается. Но и скрывать это невозможно, когда-нибудь она должна будет об этом все равно узнать.
А Лида вдруг тихо говорит:
– Слава мой муж бывший.
Это так неожиданно, что я не в силах скрыть изумления.
– Вы думаете, он всегда такой был? – страдальчески улыбается Лида. – Он мастером был по телевизорам, в ателье. Его споили. Дружки всякие, клиенты. Никто с пустыми руками к нему не приходил. Никто не верил, что он и так все хорошо сделает. А у него были такие руки… – она закусывает губу и умолкает.
А я не знаю, что ей сказать. Утешать тут глупо, соглашаться тоже глупо. И жалко мне эту славную женщину ужасно.
– Тогда я решила уйти от него, – продолжает Лида, глядя перед собой в пустоту, и на глазах у нее медленно наворачиваются слезы. – Я думала: а что, если появится ребенок от пьяницы? Искалеченный ребенок. Ужас-то какой. Мне рассказывали, что так бывает. Он, вы бы знали, что я пережила, что только передумала. И все-таки решила уйти. Жить надо по-человечески или уж… совсем не жить. Мы оба плакали. И Слава тоже. Он сказал, что будет лечиться, а потом вернется ко мне. Вот уже скоро два года, в апреле… Не надо мне его ждать больше… видно, не надо… Бесполезно…
Она словно уговаривает себя, а из глаз текут слезы. И помочь тут, главное, нечем. Никто тут не может помочь.
– …И Зине я про Лешу сказала, что пьет он, что… А она на меня, дурочка, обиделась, – глядя уже в пол, говорит Лида. – Как, мол, я могу так про брата говорить. А как же иначе? Ей судьбу свою строить надо. Я вот никогда раньше не задумывалась, зачем я живу, для чего, для кого? Для себя? А что мне нужно, веселье разве? Нет, мне не веселье, мне счастье нужно.
Лида вздыхает и смахивает слезы. Она кажется мне сейчас совсем другой, чем в первый момент нашей встречи. Черты ее лица обострились, и румянец на щеках уже не такой яркий, и губы стали тверже, резче обозначились, и в глазах сейчас боль стоит.
– А он не вернется, – грустно заключает Лида. – Все равно не вернется. Ему его дружки дороже… А-а, я вспомнила! Это от него я слышала про того Николая, про Совко. Слава им все восхищался.
– Чем же он восхищался?
– Ну, всем. Никого, мол, этот Николай не боится, делает что хочет. А вот его все боятся. А как-то даже признался, что и он этого Николая боится. И что в милиции у него… Ну, в общем, знакомые есть. Поэтому он ничего и не боится. Вот Слава этим всем и восхищался.
– Но все-таки, Лида, – с непонятной самому мне надеждой спрашиваю я, – все-таки вы его пока еще ждете?
Лида вздыхает и по-прежнему смотрит в пол.
– Женщина всегда преданней мужчины, – задумчиво говорит она. – И любит крепче. Если бы я могла Славу исправить, я бы все, кажется, отдала… всю свою кровь, наверное… Все, все…
