Продолжение дневника Эмили Де КвинсиНапряженное тело полковника оставалось неподвижным, лишь грудь вздымалась от взволнованного дыхания: даже под наркозом он не находил успокоения.
Сидя рядом с кроватью, я вспоминала, как впервые встретила этого человека в церкви Святого Иакова. Он бросал на меня неловкие взгляды, хмурился, словно старался понять, где мы могли прежде встречаться. В следующий раз, на королевском ужине, на лице у него не осталось и следов недоумения. Напротив, казалось, он рад меня видеть. За столом полковник продемонстрировал неожиданную деликатность, начав кашлять с целью скрыть…
Тень отца скользнула через порог, прервав череду добрых воспоминаний. Он сел рядом и с нежностью погладил меня по руке:
– Прости, Эмили.
– За что? Почему ты так говоришь, отец?
Вопросами я лишь оттягивала неприятный момент, догадываясь, о чем пойдет речь.
– Помнишь, в своей «Исповеди» я описывал, как опиум обостряет чувства и позволяет различить каждое слово в любом разговоре на шумной рыночной площади?
У меня все сжалось внутри: опасения подтверждались.
– Значит, ты слышал нашу с Джозефом беседу? Я старалась говорить тише. И не хотела обидеть тебя.
– Ты не обидела.
– Но…
– Никогда не извиняйся за правду, Эмили. Я знаю, кто я есть. И слова о том, что ты любишь меня всем сердцем, как только способна любить дочь, разбередили мне душу. Мне никогда не отблагодарить тебя за такую преданность. Во многих отношениях ты выступаешь в роли родителя, а я – ребенка. Жаль, что я сам так мало заботился о тебе. Очень жаль.
– Отец, ты часто говорил, что ум лишен способности забывать.
– Мириады образов и чувств наполняют наши воспоминания, они накладываются друг на друга, заставляя прошлое отступать в тень, но на самом деле не угасают.
– Но иногда стоит хотя бы попытаться притушить некоторые из них, – ответила я.
– Давай попробуем. – Отец пожал мне руку с еще большей нежностью.
Мы сидели в тишине. Из соседнего кабинета тоже не раздавалось ни звука: Джозеф, Уильям Рассел и швейцар, похоже, уснули.
Когда в окне показался утренний свет, негромкий шепот разогнал мою дремоту: полковник в забытьи что-то бормотал. Голос у него странным образом изменился – видимо, под действием хлороформа.
В первый раз за долгое время он шевельнул головой. Затем снова напрягся: действие анестезии понемногу слабело.
Не открывая глаз, полковник снова прошептал:
– Кэт… – Затем уже резко дернул головой и сказал более отчетливо: – Кэтрин.
Отчаяние, с которым он произнес имя покойной невесты, трудно было не почувствовать. Но сам голос звучал пугающе непривычно.
Холодная волна прокатилась у меня по спине.
– Кэтрин! – снова простонал Траск.
Я прижала руку к губам, явственно расслышав ирландский акцент.
Пока полковник медленно приходил в сознание, отец подошел к нему и откинул одеяло. Вид нижнего белья слегка смутил меня, но я продолжала наблюдать, как отец закатал правый рукав нательной сорочки несчастного, обнажив руку, обычно покоившуюся в перевязи. На ней не было ни малейшего намека на рану, о которой Траск говорил с кузеном королевы перед ужином во дворце.
Такому же внимательному осмотру подверглась левая нога, где не нашлось ничего примечательного, но от вида обнаженной кожи мне сделалось совсем неловко, и я отвернулась.
Тем временем отец уже изучал правую ногу полковника. Не в силах сдерживать любопытство, я бросила на нее короткий взгляд и успела заметить старый шрам. Он выглядел так, словно много лет назад нечто острое прокололо кожу и мышцы.
Внезапно полковник открыл глаза. Он с недоумением посмотрел на меня, и ужас прошлой ночи тут же нахлынул на него. Он вскрикнул, вскочил и начал дико озираться по сторонам.
