– И у меня он есть, – твердо сказал Томаш, вставая в полный рост, – вы со мной, мои друзья, мои соратники? Вы со мной, мои воины? До конца? Что бы ни случилось?
– Мы с тобой, – с готовностью ответили оба, и гордость светилась в их глазах. – До конца.
– Тогда слушайте, – начал Томаш, – план гениален и прост.
Он повернулся к окну, где уже вовсю выли сирены, а зарево от мигалок стало ярче фонарей.
– Мы будем убивать, и убьем как можно больше выродков. – Его взгляд устремился куда-то вдаль, а голос был тверже стали, – пора сделать то, для чего мы родились. Пора очистить нашу страну от скверны. А когда нам надоест убивать, мы будем слушать. И те, кто выживет, станут нашим проходным билетом.
Оба слушали и согласно кивали, а безумие все ярче светилось в их глазах. Убивать, проливать кровь за идею, устроить тайную казнь, чтобы эти легавые крысы на улице даже не знали, что большая часть этих драгоценных засранцев уже превратилась в мясо. А потом еще и выменять оставшихся запуганных и рыдающих говнюков на свободу и деньги. Да! Да! И еще раз да!
– Но будьте стойкими, друзья, – закончил Томаш, – это война, и наши жизни уже ничего не стоят.
Он повернулся к ним и то, что он увидел на их лицах, еще раз доказывало – ради этой ночи можно и умереть. А за окном, как будто подтверждая его мысли, с новой силой завыли сирены.
Она сидела тихо и абсолютно равнодушно слушала разговор на непонятном ей языке, пока кто-то из террористов не произнес имя. То самое имя. Ян. Ее как будто обдало жаром, а потом все тело и даже все нутро покрылось ледяной коркой. Ян. Больше она не была равнодушной, с той секунды она не могла сидеть спокойно, тысячи невидимых иголок вдруг начали колоть тело и душу, она должна была выглянуть, должна была убедиться. Какая же ты дура, пыталась она усмирить себя же, но понимала, что это тщетные отчаянные попытки разума установить контроль над душой, ты же в Чехии, тут Янов столько же, сколько в Москве Александров. Но ее душа все больше и больше выходила из-под контроля. Как эти олухи, что захватили посольство, ее душа взбунтовалась и могла совершить невозможное – захватить разум, взять его в плен и полностью подчинить себе. Этого Фатима всегда боялась больше всего, но, кажется, к этому и шла.
Ян.
Похоже, это имя привязала к ней сама судьба, в последние годы это имя и стало ее судьбой. И как же предательски быстро забилось ее холодное сердце, как загорелись глаза, только на этот раз огонь в них не пугал, в нем не было жажды смерти, скорее наоборот. Это не может быть он, просто не может.
Потому что не бывает так в жизни, нет в ней ничего такого интересного или неординарного, иначе люди не придумывали бы истории, которые ложатся в основу книг и фильмов, стремясь сделать реальность такой, какой хотят видеть, стремясь хоть как-то украсить серую однообразную жизнь, в которой все понятно и предсказуемо.
Но проблема как раз и заключалась в том, что уверена она не была. Это было первое, что она осознала, второе – она должна выглянуть, должна увидеть, даже если это будет стоить жизни ей или им. Скорее им, подумала она, понимая, что уже не контролирует себя, ее сердце, такое холодное и такое тихое, вдруг восстало и захватило контроль, она была готова рискнуть, она была готова убить или умереть, и второй раз в жизни это не связано было с работой. Когда-то давно она тоже была готова на все, но ради мести, а сейчас ради… чего? Любви? Ей и самой было тошно от этого слова. Что она знала о любви? Не больше, чем другие о смерти. И все равно сердце продолжало как молот стучать не только в груди, но, казалось, уже во всем теле, предательское безумное сердце.
Не могла она его любить или ненавидеть, она его не знала, видела всего один раз. Поцеловала один раз. Она боялась, она хотела, она отталкивала и снова думала о нем. Черт, сумасшествие какое-то, пролетела в голове мысль, и Фатима поняла, что проиграла, эту борьбу она выиграть не могла. Любовь, судьба, жизнь и смерть – все это безумие, все это не поддается логике, не имеет объяснения, с этим нельзя бороться, от этого нельзя убежать.
