— Всем нужно скорее. — Санитар обвел рукой ожидавших на скамейке: пьянчужку с рыжими волосами (которую укусила собака) и мужика, который вообще не выглядел больным.
— Зинаида Андреевна, значит, у вас заболело сердце? А в голове шумело? А пошевелите-ка руками. Дайте я посмотрю на ваше лицо.
— Нет, ничего не шумит, только сердце прихватило.
— И вы вызвали скорую?
— Саша вызвал. Он сейчас придет. Бахилы покупает, чистоплюй.
Я тихо потрогал ее щеку, пытаясь определить рефлексы.
— Быстрее отведите ее в смотровую! Вы что, не понимаете, что у нее бред? — попросил я санитара. Но еще произнося окончание фразы, увидел, как в приемный покой стремительно входит Саша. Сходство с фотографией налицо, хотя волосы у него были уже не золотистые, а тускло-светлые и сильно поредели. Кремовая куртка и белые брюки буквально ослепляли, контрастируя с мутно-зелеными стенами. Чужестранность его, какая-то ненашесть бросались в глаза, и не только маркая одежда выдавала в нем жителя Канады. Иностранное было уже в движениях, мимике. Он шагал, слегка склонившись вперед, как от ветра, и, несмотря на то что на его лице была озабоченность, широко и вежливо скалил зубы, когда кого-нибудь задевал. На ногах его вздувались ярко-фиолетовые бахилы.
В отличие от меня он был собран и деловит. Протянул мне руку, которую я автоматически пожал.
— Вы без бахил, — заметил он, и в речи его я уловил легонький акцент, — вот, держите. Я взял две пары.
Я, как дурак, раскорячился, пытаясь половчее натянуть куски полиэтилена на ботинки, и чуть не растянулся. К нам вышел врач.
— У кого тут бред? — спросил он злобно. — Заходите.
— У самого у тебя бред, — буркнула Зинаида, величаво ступая в смотровую.
— Вы родственники? — спросил врач меня и Сашу. Я почему-то ответил «да», а Саша почему-то — «нет». Эту оговорку я списал на его растерянность. Мы сгрудились в кабинете вокруг Зинаиды.
— Что стряслось? — рявкнул врач, раздвинув двумя пальцами ей веко.
— Сердце, — выдавила она.
— Отлично. А сердце — что? Болит? Стучит?
— Болит. Приступ, может.
Он приник к ней со стетоскопом.
— Ногами шевелить можете? — спросил врач Зинаиду.
Она молчала и лишь стала моргать чаще обычного.
Он постучал по спинке стула, на котором она сидела, чтобы привлечь ее внимание.
— Ногами пошевелите, говорю!
Она повозила по полу ступнями.
— Больно, когда я так делаю?
— Нет.
— Встать попробуйте.
Она медленно-медленно поднялась и осталась стоять, сгорбившись. Я уловил характерный запах.
— Бабка-то обдулась у вас, — недовольно заявил врач, — переодеть не могли? Мы мыть ее должны?
— Это по дороге произошло, — возмутился Саша, — во что я ее должен был в машине переодевать?
— В одежду, которую вы взяли для нее в больницу.
— Но я не подумал…
— А надо было бы. Восемьдесят четыре года, и шумы в сердце. Вы думали, мы ей укольчик сделаем и домой отправим?
Саша только пожал плечами.
— Ладно, — рявкнул врач, — застегните ей кофту. Поехали.
Зинаиду это вывело, наконец, из оцепенения. Она засуетилась, глаза стали совершенно осмысленными. К ней вернулись ее властность и подозрительность.
— Куда поехали? — спросила она придирчиво, снова садясь на стул.
— Делать снимок. И кардиограмму.
— Зачем?
— Затем, что надо.
Но Зинаида так просто сдаваться не собиралась.
— Не пойду, — сказала она.
Доктор спросил нас с Сашей:
— Что делать-то будем?
— Немножечко посижу, и поедем, — предложила Зинаида.
— Вы у нас одна, что ли? Вставайте.
Зинаида позволила себя одеть. Вошедший санитар усадил ее в кресло. Мы едва поспевали за ней, когда он катил ее по коридору. Я увидел в ее глазах страх. Нижняя челюсть зачерпывала из воздуха что-то невидимое. Она больше не играла. Неизвестное еще, но неизбежное зло, что ждало ее в больнице и которое она только теперь стала осознавать, заставило ее окаменеть от ужаса.
— А разве надо снимок? — прошептала она.
— Вы же знаете, — похлопал я ее по руке.
Челюсть снова заходила ходуном, и только через несколько секунд ей удалось произнести:
— Может, не стоит?
— Вы как ребенок, право. Ничего там с вами не сделают.
Она утвердительно покачала головой, но страх в глазах не рассеялся.
— А дома нельзя? — промямлила Зинаида Андреевна.
— Что — «дома»? — засмеялся санитар. — Сделать снимок? А как же. Говорите адрес, мы доставим вам аппарат.
Возле кабинета «ЭХОкардиограмма» она снова заистерила:
— Одна не пойду! Пусть они тоже.
— Нельзя, — буркнул санитар.
На календаре за его спиной было 2 января.
— Руку отпустите-то, — весело цыкнул на нее санитар, когда она попыталась вцепиться в дверной косяк.
Нам с Сашей сказали ждать. Мы сели на скамейку. Я с ужасом понял, что нам нужно о чем-то говорить, но я не мог придумать уместной случаю фразы, кроме: «Так вы существуете, значит? Ну и ну».
