Причиной перевода Каменецкого был, оказывается, был тот же беспокойный "дух", "злой мальчик" отделения — Витя Яцунов. Однажды, стоя рядом с Каменецким у столика сестры, выдающей продукты зеков, хранящиеся в холодильнике, он увидел торчащие из кармана соседа листы бумаги. Я же говорил, что Каменецкий писал свою исповедь для Геннадия Николаевича. Ну, Яцунов и подшутил — вытащил листки незаметно. Естественно, прочел в палате. И что бы вы подумали?
Фантастика!
Вовсе никакой не учитель был наш бедный, испуганный, затравленный Борис Евсеевич Каменецкий. И никого он не убивал, не было никакой 102 статьи… Ничего не было. Все сочинил, напел мне в доверчивые уши этот простоватый и жалкий на вид человек.
Б. Е. Каменецкий ни много ни мало был старшим следователем по особо важным делам прокуратуры Узбекской ССР! Сел (бывают и такие фантастические случаи) за… клевету на Главного прокурора Узбекской СССР! Нет, не та "клевета", что у меня, здесь имеется в виду "клевета" частная, клевета как оскорбление личности, та, что наказывается по 130-й статье УК РСФСР. Что ж, видимо, не поделили что-то два паука, и тот, который поглавнее, упек малого.
А я ему — как единомышленнику — о Сахарове взахлеб! Сколько "Хроник" пересказал! В скольких преступлениях власти изобличил! И ведь находил понимание, сочувствие, сам слушал — про евреев да татар. А! Понимаю теперь, откуда он про последних знал так много. Ведь все татарские процессы в основном проходили в Ташкенте и других узбекских городах. Может быть, этот самый Каменецкий их и организовывал? Следствия вел? А может, и к делу самого П. Г. Григоренко руку приложил? Его ведь в Ташкенте арестовали и там мучили полгода…
Прокурору, следователю, вообще "всякому "менту" — в тюрьме не жизнь. Понятно, что боясь расправы со стороны уголовников, он и сочинил душераздирающую историю об убийстве начальника, оскорбившего жену. И все развешивали уши, я в том числе. А когда выкрали у него разоблачающие листки, он, естественно, тут же сообщил об этом врачам (может быть, любимцу своему Геннадию Николаевичу), и те незамедлительно убрали Каменецкого из палаты, спасая от "гнева народного".
Вот какая история приключилась со мной… "Ведь бывают же такие промашки" — как поет Александр Галич.
А все-таки. Как доверительно слушал меня Борис Евсеевич! А уж как сомкнулись на родственной почве сионизма!.. Ей-богу, не часто такого собеседника найдешь!
Ежедневно, в начале десятого утра, как я уже рассказывал, проходил врачебный обход. По понедельникам, после комиссии, его вел Яков Лазаревич Ландау, в другие дни, по очереди, — рядовые врачи, хотя Ландау тоже присутствовал. Ведущий обход шел по палатам первым, останавливаясь возле кроватей и задавая заключенным вопросы. Остальные врачи стояли в сторонке. Процедура была чисто формальная, консилиумов и споров у постелей не возникало. Обычно всем задавались одни и те же вопросы:
— Ну, как дела?
Или:
— Жалобы есть?
Поскольку не разъяснялось, какие жалобы имеются в виду: медицинские (на здоровье) или режимные, — я всегда задавал один и тот же вопрос:
— Когда мне будет выдана авторучка?
Сначала Ландау, прикрываясь своей фальшивой улыбочкой, вежливо разъяснял, что это — по усмотрению лечащего врача. (Л.И.Табакова почему-то бывала на обходах редко.) Потом стал говорить лаконично, почти без улыбки:
— Посмотрим.
Наконец однажды (укатали-таки Сивку крутые горки!), совершенно рассвирепев, метнул в меня ненавидящий взгляд и отрезал:
— Что вы заладили со своей ручкой? Не положено у нас! И не просите!
На следующий день я, тем не менее, повторил свою жалобу. На дурацкий, стандартный вопрос "Жалобы есть?" — такой же ответ. Ландау изничтожая меня зрительно, вновь прохрипел, что не положено.
— Никому!
Тогда я заметил (каюсь, с моей стороны это был "недозволенный" прием, но не подумал — сорвался), что вот в палате напротив, у Векслера, есть же ручка, и ничего не случается.
Бедный летчик, подвел я его! Я-то думал, что, глядя на него, они и мне разрешат, но они пошли по линии наименьшего сопротивления: отобрали ручку и у Векслера.
Да простит он мне этот невольный подвох. Хочу надеяться, что роман из жизни полярных летчиков от этого не пострадал.
Таким был Я.Л.Ландау со своей резиновой улыбочкой. Я и в дальнейшем забавлялся тем, что сдергивал ее с него периодически. Однажды вновь довел его до вспышки — тем, что требовал шахматы в "тихую" палату, в которую меня перевели из "шумной".
— Игры положены только в шумной палате.
— Но я же о шахматах говорю. Уж более тихой игры не придумаешь. Ваш отказ попросту не логичен.
Эх и вскинулся же наш невозмутимый Яков Лазаревич! Аж кулаком хлестнул по столу в нашей "тихой" палате.
— Что вы мне все о логике! Не положено, и все тут! И не ищите логики в запретах! Здесь вам не санаторий!
О, да. При отсутствии аргументов в тюрьме всегда звучит эта железная фраза: "Здесь вам не санаторий!"
Это было 31 января 1974 года. Но и весь февраль я допекал Ландау новым стереотипом:
— Когда будет прогулка?
