Мы думаем, что знаем физические факты жизни С’джоан, которая стала Джоан. Мы знаем о госпоже Панк Ашаш, которая непрерывно нашептывала недолюдям о грядущей справедливости. Нам известна вся жизнь несчастливой Элейн и ее участие в случившемся. Нам известно, что за столетия, прошедшие после первого появления недолюдей, существовало множество укрытий, где нелегальные недолюди использовали свой почти человеческий ум, свою животную хитрость и дар речи, чтобы выжить, даже когда человечество объявляло их ненужными. Желто-коричневый коридор отнюдь не был единственным в своем роде. Нам даже известно, что случилось с Охотником.
Что касается остальных недолюдей – Моего-милого-Чарли, Крошки-крошки, женщины-змеи, Орсона и всех прочих, – у нас есть записи самого суда. Их никто не судил. Солдаты казнили их на месте, как только стало ясно, что их показания не понадобятся. Как свидетели они могли прожить несколько минут или час; как животные они уже были вне закона.
Теперь мы знаем все это – и по-прежнему не знаем ничего. Умирать легко, пусть мы и стремимся это скрыть.
Одна мать протянула своих детей солдату, чтобы тот их убил.
Должно быть, она была крысой по происхождению, потому что детенышей было семеро, и все были очень похожи.
Запись показывает солдата, который готовится стрелять.
Женщина-крыса улыбается ему и поднимает семерых малышей. Они светленькие, в розовых и голубых чепчиках, щечки разрумянились, глазки сияют.
– Положи их на землю, – говорит солдат. – Я убью вас всех. – На записи мы слышим нервную, властную резкость в его голосе. Он добавляет одно слово, будто ему уже кажется, что нужно оправдаться перед этими недолюдьми: – Приказ.
– Не будет иметь значения, если я буду их держать, солдат. Я их мать. Им будет лучше, если они умрут легко рядом со своей матерью. Я люблю тебя, солдат. Я люблю всех людей. Ты мой брат, хоть во мне течет крысиная кровь, а в тебе – человеческая. Давай, убей их, солдат. Я даже не могу навредить тебе. Неужели ты не понимаешь?
Солдат, как мы видим на записи, больше не может этого выносить. Он хватает оружие и сбивает женщину с ног; младенцы падают на землю. Мы видим, как его сапог поднимается и опускается на их головы. Слышим влажные хлопки, с которыми раскалываются маленькие черепа, плач, который резко обрывается. Мы в последний раз видим женщину-крысу. К моменту гибели последнего младенца она снова стоит. Она протягивает ладонь солдату для рукопожатия. Ее лицо покрыто синяками и грязью, по левой щеке сбегает струйка крови. Даже сейчас мы знаем, что она крыса, недочеловек, модифицированное животное, ничто. И даже сейчас, через века, мы чувствуем, что она каким-то образом обогнала нас, что она умирает человеком, исполнившим свое предназначение. Мы знаем, что она победила смерть – в отличие от нас.
Мы видим, как солдат смотрит на нее со странным ужасом, будто ее простая любовь – непостижимое, чужеродное устройство.
Мы слышим ее следующие слова на записи:
– Солдат, я люблю всех вас…
Его оружие могло бы убить ее за долю секунды – при правильном использовании. Но он бьет ее, словно его теплосъемник – это обычная деревянная дубинка, а он сам – пещерный человек, а не часть элитной гвардии Калмы.
Мы знаем, что произойдет дальше.
Она падает под его ударами. Показывает рукой. Показывает прямо на Джоан, окутанную дымом и пламенем.
Женщина-крыса кричит в последний раз, кричит в объектив автоматической камеры, словно обращается не к солдату, а ко всему человечеству:
– Вы не можете убить
Последний удар попадает ей в лицо.
Она падает на мостовую. На записи мы видим, как он выбрасывает вперед ногу, прямо ей в горло. Прыгает, исполняя нелепую джигу, приземляясь всем весом на ее хрупкую шею. Топая, поворачивается, и мы видим его обращенное к камере лицо.
Это лицо рыдающего ребенка, потрясенного болью и ошеломленного тем, что будет еще больнее.
Он начал исполнять свой долг – а долг оказался неправильным, совершенно неправильным.
Бедный человек. Должно быть, он был одним из первых людей нового мира, попытавшихся применить оружие против любви. Любовь – горький, мощный ингредиент в пылу битвы.
Все недолюди погибли подобным образом. Большинство умерло с улыбкой и словом «любовь» или именем «Джоан» на губах.
