Бандитов дулами под ребра погнали на задний двор, где была очень удобная стенка. Вскоре оттуда послышалось деловитое тявканье винтовок…
Это была рядовая операция по зачистке — такие теперь проходили по всему городу. После происшествия с грузовиками генерал Адамс слегка озверел, решив, видимо, что солдаты слишком разложились от безделья. Так оно, впрочем, и было. Оказалось, что город не совсем еще разграблен — а потому неудержимо тянул солдат к себе. Кое-кто, несмотря на строжайшие запреты, успел проложить дорогу на Сенную площадь, где задешево продавались сушеные грибочки, которые, как уверяли знатоки, были почище ЛСД. В результате большой бетонный дом возле Смольного пришлось спешно оборудовать под госпиталь. Под психиатрическое отделение. Потому как многие, попробовавшие местного кайфа, как ушли в тонкий мир, так оттуда и не вернулись. Теперь лежали на койках и ходили под себя.
Было и еще одно обстоятельство. Вокруг Петербурга крутилось множество разных интересов разных больших людей. Предстояла дележка большого пирога — и многие торопились застолбить участки на питерской земле. Тем более, город рассматривался как своеобразный плацдарм для дальнейшего процесс цивилизования России. Поговаривали, президент и его команда свои надежды на второй срок связывали именно со скорым и успешным завершением операции.
В общем, генерала Адамса торопили. И, что ценно, дали понять: о гуманизме и демократии разговоры будут позже. А пока надо любыми средствами очистить город от сомнительного элемента. В общем, солдатам был дан приказ стрелять на поражение при любых попытках сопротивления. Да и без них тоже.
Этому все радовались. Генерал — потому что ему не улыбалось строить концлагерь, охранять его и кормить свору выловленных уголовников. Солдатам — потому что такой метод зачистки был куда проще и веселее. Конечно, кое-кого из пойманных бандитов все-таки сохраняли для презентаций, для показа по новостям. Цивилизованному и гуманному миру ни к чему знать, какими методами наводят порядок за его пределами. А с остальными отловленными уголовниками разбирались коротко.
Понятное дело, на такие зачистки генерал журналистов не допускал. Но для Джекоба было сделано исключение. Генерал мыслил так — если никому не позволить, начнут искать обходные пути. Значит, кого-то нужно допустить. Джекоб парень надежный. Он слишком много бывал на войне, чтобы верить во всякие глупости вроде прав человека. Он поведает только то, что положено.
— Сержант, что у нас еще на сегодня?
— Есть один объект. Его велели обязательно сегодня раздавить. По машинам!
Район, куда они направлялись, если верить карте, назывался Коломной. Забавное это было место. В других центральных районах города имелись следы последнего кратковременного экономического бума, который так внезапно лопнул, мыльным пузырем — посреди потрепанных, но красивых старых домов торчали спешно слепленные постройки, которые местные архитекторы, судя по всему, передрали из третьесортных американских архитектурных журналов. В Коломне ничего такого не наблюдалось — видимо, истерическое процветание, которое, как оказалось, было лишь агонией, сюда не добраться не успело. Вокруг просматривались донельзя обветшавшие улицы. Впрочем, нет. На берегу канала, возле великолепного старинного театра громоздилось какое-то чудовищное сооружение, казалось, изобретенное человеком в состоянии белой горячки или под солидной дозой ЛСД. Хотя, возможно, так оно и было. Но дальше снова тянулись старые и донельзя потрепанные — но все-таки очень красивые дома. Джекоб снова ощутил странное чувство — будто его втягивает в эти улицы, будто старые дома должны сказать ему нечто важное. Так с ним уже неоднократно случалось в этом городе. Странно. Он видел много красивых старых городов — от Парижа и Рима до Багдада и Самарканда. Но такого с ним не случалось никогда.
Машины приближались к скверу, который зарос так, что походил на лес. Возле него возвышался огромный дом грязно-желтого цвета. Над ободранными двумя парадными висели флага: черный, красный с серпом и молотом в белом круге и еще какой-то. Все стены были разрисованы грубо выполненными граффити из которых следовало, что бить надо всех, а также названия «тяжелых» западных рок-групп и замечательный лозунг: «Rossya for rossan».[3] Джекоб не сразу понял, что это просто лозунг «Россия для русских» с тремя грамматическими ошибками. Непонятно было и другое: почему националистический лозунг надо писать на чужом языке, которого, тем более, не знаешь. Рядом с особой любовью был выполнен призыв «Все отнять и поделить».
