– Если это произойдёт, во-первых, я поздравлю себя с тем, что достигла столь высокой планки, во-вторых, постараюсь выкрикнуть в закрывающиеся двери всё, что будет важно на тот момент, надеясь, что в чьём-то сердечке хрустнет и надломится нерешительность. Кстати, не сомневаюсь, что двери будут закрываться, причём очень быстро. Пока в нашей стране так.
Борис понимающе улыбался.
– Ты всегда была человеком оппозиционных взглядов?
– Смеёшься?
– Когда всё изменилось?
– Можно я сразу обозначу, чтобы было понятно, что мы имеем в виду, говоря об оппозиционности.
– Конечно.
– Современная оппозиция – это не крестьяне с вилами и даже не фрики с плакатами, это все мы, люди не подсаженные на крючок пропаганды. Просто не люблю, когда маргинализируют это слово. Никто не хочет кровавых переворотов и экономического упадка после прихода новой власти, но люди хотят, чтобы с ними считались, чтобы их слышали. А в сложившейся ситуации – это невозможно.
Если говорить лично обо мне, конечно, это происходило постепенно. Я связываю перемены с двумя моментами: личным и общественным. Первый – когда мне пришлось столкнуться с правоохранительными органами в качестве потерпевшей. А второй, в августе две тысячи девятнадцатого, – после истории с недопуском кандидатов на выборы в Мосгордуму. Я сложила два плюс два и поняла, как возможные улучшения прогнозируются и ликвидируются на самых низких ступенях. Тогда же я узнала, что такое политические заключённые, репрессии и режимная пропаганда. Всё это представилось мне такой очевидной несправедливостью, что я почувствовала личную ответственность и стыд за себя.
– Подожди, а что за история с правоохранительными органами? – обеспокоенно проронил Боря.
– Это произошло гораздо раньше, кажется, в пятнадцатом или шестнадцатом году. На меня напали, ограбили. Красть особо было нечего, но в сумке лежали документы, а это, как ты понимаешь, сулило массу неприятностей. Да и вообще, когда происходит насилие, каким бы ни был ущерб, самое страшное – это то, насколько незащищённым ты себя чувствуешь после.
Помню, несколько недель боялась выходить из дома. Меня терзала тревога и противное чувство, будто виновата сама. Я могла избежать этого, если бы пошла домой раньше. Если бы рюкзак не висел на одной лямке. Если бы не говорила по телефону и внимательнее вглядывалась в темноту.
В отделении полиции мне однозначно дали понять, что это будет так называемый висяк, то есть рассчитывать на поимку преступника нечего. Я не поверила им. Мне казалось, что если взять видео с камер наблюдения, или поискать свидетелей, или, не знаю, найти мои вещи, не представляющие ценности, которые наверняка нападавший выкинул в ближайшую помойку, и снять с них отпечатки пальцев, то не таким безнадёжным окажется дело.
Почти сразу мы с мужем раздобыли на парковке неподалёку видеозапись, где зафиксировано нападение. Но когда мы попытались передать её следователю, то услышали: вы что, сериалов насмотрелись? В этот момент стало понятно, что заниматься расследованием не планировалось изначально.
Потом последовала череда вызовов. Каждый раз мне приходилось подолгу ждать в обшарпанных тёмных коридорах. Они нехотя задавали вопросы и ехидно хмыкали на мои ответы. В общем, всеми способами заставляли чувствовать себя неловко за то, что отвлекаю их от важных дел.
Помню, в голове постоянно крутился вопрос: на фиг я вообще к ним попёрлась? В итоге я восстановила документы и постаралась забыть это, как страшный сон. Прошли годы, я мысленно обернулась назад и с возмущением поняла, что, вообще-то, эти товарищи получали заплаты из моего кармана. Из налогов, которые я плачу́. Как и все госслужащие, кстати. Они могли бы, если уж не найти нападавшего, то хотя бы проявить сочувствие к жертве. Или, не знаю, не издеваться.
Постепенно в моей голове сложилась ясная картинка, как всё устроено. И мне это сильно не понравилось.
– Что именно?
– Отношения «власть – народ». Как будто все мы заведомо находимся в положении провинившегося ребёнка. Несмышлёного запуганного малыша, который мог бы прийти к маме с повинной и рассказать, как было на самом деле, но он не идёт, потому что знает, что мама занята, устала и не станет разбираться, а сгоряча отругает или вообще накажет. Среднестатистический россиянин привык решать проблемы самостоятельно, потому что так проще и безопаснее.
– И быстрее.
– Точно. Постепенно я стала замечать определённые закономерности в работе не только правоохранительных, но и всех провластных структур. Они похожи на абьюзивные отношения, когда о тебе вроде бы заботятся, но делают это так, что перестаёшь верить в себя, в свои права и возможности. Чтобы защититься от внешних опасностей, ты подпадаешь под влияние внутреннего тирана. В нашем случае это – путинский режим.
Боря молчал. Его взгляд можно было бы расценить как осуждающий, если бы не было очевидно, что он считает так же.
