– Да какая теперь уж разница, – отмахивается она, после чего прибавляет не без ехидства: – А я тебе с самого начала говорила, чтобы присмотрелась к нему! Теперь будешь жить в шоколаде. Бабками он тебя обеспечит – это сто процентов, может, ещё и квартиру прикупит, тачку. Такие, как этот Никольский, не скупятся на своих женщин. Пусть он и бандит. И-и-и, как ты говоришь, иногда не сдержан и груб, но он же тебя не бьёт?
– Нет, конечно, – отвечаю без раздумий. И, в принципе, это правда, если не считать изнасилования… однако об этом моей бывшей напарнице точно знать незачем.
– Во-о-от, – протягивает уверенно, кивая собственным словам и не замечая, как на мгновение меняется выражение моего лица – буквально на пару секунд снисходительная улыбка трансформируется в кривую гримасу непонимания и ужаса.
– Значит, оно точно того стоит. Повезло тебе, Лерка. Заживёшь тепе-е-ерь… – Настя продолжает свою мечтательно-хвалебную речь, а меня захватывают и уносят совершенно иные мысли и чувства.
Слова, которые произносит девушка, впервые вызывают во мне нечто подобное. Впервые дают такой внушительный внутренний резонанс. Я и раньше неоднократно сталкивалась с суждениями, которые совершенно точно могли бы вызвать у среднестатистического человека в лучшем случае вежливое молчание, а в худшем недоумение и порицание. Однако никогда не осуждала сама, искренне веря и понимая, что каждый волен распоряжаться своей жизнью, собой и своим телом, как ему вздумается.
В этот же раз всё внезапно стало другим.
Будто кто-то взял банку с краской и выплеснул её на огромное белое полотно, которое в итоге оказалось и не полотном вовсе, а очень профессионально замаскированными предметами, представленными в нужном свете и под правильным углом. Сейчас они, наконец, стали объёмными с конкретно очерченными формами. Всё, что казалось простым и лишённым какой-либо выразительности преобразилось в новую гротескную массу.
И всё же меня покоробило.
Даже несмотря на то, что несколько минут назад я добровольно повесила на себя ярлык «шалавы» и «бандитской подстилки»; преподнесла сложившуюся ситуацию так, словно была не против, когда меня везли к Никольскому и что мы буквально с самого начала пришли к обоюдному согласию; и самое главное пересказала ту кошмарную ситуацию так, словно я не такая уж и мышка, словно уже давно не девственница и имею какой-никакой опыт в отношениях с мужчинами, пусть и более приземлённый – меня всё равно покоробило. От обыденной лёгкости, с которой Настя рассуждала о чужой жизни, деньгах, бандитах и сложившейся ситуации в целом. Об этом, наверное, мне ещё тогда, в первый наш разговор, следовало задуматься.
Интересно, а если бы она всё-таки узнала правду – ту жуткую и неприглядную, – изменилось бы хоть что-то?
«Нет», – уверенно отвечает внутренний голос. – «Её позиция осталась бы прежней. Устоявшиеся ценности не пошатнулись бы. Нет…»
Я знала об этом ещё тогда, лет девять назад. Понимание этой истины всегда было со мной, скиталось и мельтешило на задворках сознания, однако пока ещё не признанное и никому не нужное. Знала и после, когда каждая попытка найти общий язык с детдомовскими волчатами, в вольер к которым меня закинули, оборачивалась новыми побоями и издевательствами.
Животные чувствуют страх…
И люди как оказалось тоже.
И ложь всегда будет оставаться ложью, а истину, правдивое изложения событий едва ли удастся вычеркнуть из памяти даже спустя долгие-долгие годы. Но если из раза в раз повторять эту ложь, если делать вид, что именно она является правдой… когда-нибудь состояние ужаса и паники притупится, померкнет. Главное не переставать убеждать в этом себя и окружающих.
– Знаешь, – Настя, наконец, поднимает на меня взгляд, а я выныриваю из водоворота мыслей обратно в реальность. – Я тебе даже завидую.
– Да брось! – издаю тихий смешок неверия, отмахиваюсь.
