Старое морщинистое лицо слегка вытягивается, густые с проседью брови ползут вверх, однако длится это секунду, не больше.
– Ах, ты ж сука… – только и выдаёт дед с невесёлой усмешкой, обнажившей редкие потемневшие зубы. – Долго живёт гондон поганый.
И в этот раз не в силах сдерживаться – улыбаюсь в ответ.
– Значит, и правда «не можешь»… – прибавляет затем тихо.
Киваю.
– Не могу.
Дед, наконец, опускает ружьё дулом в пол. Смотрит пристально, уже без ухмылки.
– Ей лечиться надо, по докторам ходить, а не с мудозвонами вроде твоего работодателя якшаться.
– Знаю, – вновь делаю утвердительный кивок. – Но уже ничего не поделаешь. Ей просто не повезло.
– Да, уж… Ей вообще не особо-то везёт.
Не отвечаю.
– Если с Леркой что случится – найду тебя. Понял?
– Понял, – киваю. Верю деду на слово, хотя и не сказать, что боюсь. Отбегал он уже своё, отстрелялся. Угрозы хоть и серьёзные, думаю, ему есть кого подпрячь на мокруху, но пустые. Хотя уважение отчего-то он во мне вызывает, спору нет.
Дед в последний раз стреляет в меня прищуренным взглядом и скрывается за облезлой дверью своей комнаты. А я, покинув убитую коммуналку, задумываюсь: сколько раз жизнь её в дерьмо носом тыкала, и ведь все равно находятся те, кто хочет помочь ей. Искренне. Вот и я по ходу… тоже из тех.
Никольский ещё днём звонил, сказал, что у девки телефон молчит – гудки идут, а ответа нет. Сказал смотаться, проверить. И если найду передать про завтрашнюю поездку. Решил девку с собой тащить.
Усмехаюсь сам себе.
То-то ей веселье будет…
А потом всё. Переключился. У Яра сейчас и так мороки хватает, едва ли он вообще хоть немного огорчился или разозлился, когда я перезвонил и сказал, что девки дома нет и телефон всё так же молчит. То ли шифруется, то ли мобилу где оставила. Оказалось второе, но и в том и в другом случае Никольский, скорее всего, забил бы. Не до неё сейчас. Взял бы с собой какую-нибудь эскортницу из тех, что работают в его собственных агентствах. Делов-то… И может, оно было бы и к лучшему. Не нужно было выцеплять девчонку. Вернее было оставить всё как есть, но…
Выхожу на улицу, сразу направляюсь к припаркованной неподалёку неприметной тачке. Не своей. Заглядываю внутрь – Паша на месте.
– Здорово, – протягиваю руку.
– Здорово, – кивает тот и жмёт мне ладонь.
– Видел её?
Снова кивает:
– Да.
– Следи. Днём и ночью. Понял?
И вновь кивок.
– Виталику передай, чтоб тоже глаз не спускал. Если заметите что-то странное или подозрительное – сразу звони мне. Увидишь её с тем ментом – тоже звони. Сами не светитесь. Ясно?
– Да, – Паша немногословен от природы – башкой только кивает, как болванчик, рожа кирпичом, выражение не меняется. Одно слово – мордоворот. Зато мастер спорта, даже какие-то чемпионские титулы имеет.
– Всё, давай, – хлопаю его по плечу, сразу направляюсь к своей иномарке. На автомате бросаю короткий взгляд на окна. Не смотрит. Пашина тачка стоит поодаль, из окон её не видно, но подъезд с того ракурса просматривается хорошо.
И снова думаю о том, что возможно, стоило оставить её в покое, не лезть. Авось, прокатило бы, и Никольский забыл бы, угомонился. А в башке какая-то настойчивая падла, всё картинки из прошлого подбрасывает: лицо её, слёзы, её мелкую – больше девяти лет назад, – а затем и взрослую, сейчас. Глазищи эти огромные на бледном измождённом усталостью и нервными срывами лице, худой дрожащий силуэт. Не могу забыть, не могу из головы выкинуть и помочь ей тоже ничем не могу.
Да и стал бы?
Нет. Определённо нет. Нечем мне ей помочь, а если выяснится, что девка ещё и в дерьме каком замешана…
Кривлюсь собственным мыслям, вдруг понимая, что даже предполагать подобного не хочу. Выбрасываю окурок в сторону, снимаю сигнализацию, сажусь в тачку и покидаю двор.
С самого утра за окном стоит пасмурная погода. Непросторный двор-колодец, кажется, словно погружён в равномерную густую тень, из-за чего наружная отделка песочного цвета, которая и без того фигово выглядит последние десятилетий пять, воспринимается ещё более тёмной, грязной и вызывающей острое желание как следует помыться даже после недолгого зрительного контакта.
В руках остывает кружка горячего чёрного кофе. Я стою у окна в кухонной зоне, рассматриваю неизменную и в каком-то смысле безжизненную картину за окном. В одном из окон соседнего здания, на втором этаже, загорается свет, после чего в небольшом проёме меж светлых занавесок мелькает чья-то фигура. Проходит ещё некоторое время и окно снова становится тёмным с теперь уже неразборчивыми очертаниями вмиг посеревших кусков материи.
Отпиваю из кружки кофе. Он мгновенно обжигает рот, язык и горло, проваливается по пищеводу в желудок, оставляет после себя ощутимое жжение и отчётливый терпкий привкус.
