Лихолетов рассмеялся, и Аня не смогла сдержать улыбки.
— Это чтобы ты могла уехать отсюда. Домой или куда захочешь — решать тебе.
— Я правда могу решить?
Аня не верила тому, что слышит. Она уже никому не верила, и в особенности тем, кто пытался управлять ею, внушать свою волю. Вместо ответа Лихолетов вытащил из кармана паспорт и просто протянул ей.
Щит стал тонким, почти незаметным, и наконец рассеялся весь. Аня схватила документ, судорожно пролистала его, и по щекам сами собой потекли слезы. Новое имя, новая жизнь — она может начать с чистого листа. Попробовать еще раз. Как бы сильно ни болело в груди от разочарования, Макс оказал ей большую услугу. Теперь она умела жить со своим маревом, а значит, она справится сама.
— Ты больше не подопытная, не чья-то игрушка, — тихо сказал Лихолетов. — Ты свободна. Но если нужна моя помощь — я помогу.
Он потянулся к ней, и Аня не отстранилась. Лихолетов неловко похлопал ее по спине, утешая.
— Всё-всё. Все кончилось. Выдыхай, — бормотал он.
Рыдая, Аня чувствовала, как слой за слоем с нее спадают последние путы. Прежняя жизнь слезала с нее старой кожей. Она умерла окончательно вместе с Пеккой, исчезла с прежним именем. Маленькая Анники осталась в огне, юная швея Аня Смолина сгинула под завалами Института. Теперь она Анна Хатс, и все дороги мира открыты перед ней. Впервые за долгое время она чувствовала себя действительно свободной и по-настоящему живой. Как бы ни было горько отпускать прошлое, Аня встала на колени рядом с Пеккой, чтобы напоследок крепко сжать его уже холодеющие пальцы. Пустота внутри звенела золотыми колокольцами, марево согревало своим теплом — как мать, как солнечный свет. Этого света хотелось держаться.
1. Дура! (
1. Дура! (
Ансельм
Он носился над пустошью черным вороном, пока господин не приказал ему умереть. Тогда Ансельм сложил крылья и рухнул из поднебесья на камни. Боли не было — только освобождение, которое он ощутил сразу, стоило ему вновь оказаться в человеческом теле. Руки вместо крыльев, пальцы вместо маховых перьев, мягкий нос вместо крепкого клюва. Ансельм открыл глаза: один за другим возвращались в себя и остальные. Кто-то еще по привычке резко крутил головой и взъерошено таращился. Кто-то замер, нахохлившись, словно пока не понял, где очутился.
Ганс читал им сказку о семи воронах.
— Затем карлик внес воронам их ку… кушанье и питье на семи та-ре-лочках и в семи чарочках… И с каждой та-ре-лочки съела сестрица по крошечке… А и из каждой чарочки отхлебнула по глоточку… [1]
В малой гостиной у камина обычно собирались по вечерам, чтобы послушать сказку Катарины. Но сейчас был день, и место Катарины занимал старый Ганс. Он щурился на буквы, водя по строчкам толстым пальцем, читал совсем плохо — почти по слогам и без выражения. Слушать его было невыносимо, хотя Ганс очень старался.
— В по-след-нюю же чарочку… опустила при… принесенное с собою колечко. Вдруг зашумело, за-свис-тало в воздухе, и карлик сказал: «Вот это господа вороны домой возвра-щаются».
Наверное, Ганс думал, что сможет этим удержать Ансельма и других подальше от пустоши. Вот только он ничего не знал про воронов — и вовсе не сказки были их привязью. Когда ушел Фридрих, Ансельм отыскал его птицу. Мертвая, она лежала на краю леса, распластав на камнях черные крылья. Он сразу ее узнал: у птицы был сломан клюв точно в том месте, где у Фридриха не хватало зуба. Кто-то сломал ей шею, чтобы замок отпустил Фридриха.
Теперь же, повинуясь приказу господина, умерла вся стая, а значит, дети могли уйти в любом направлении. Наверное, Ансельм должен был ощутить свободу — но он не чувствовал ничего, кроме пустоты. Когда его птица погибла, вместе с ней умерло самое важное, что в нем было. То, что связывало его не только с замком, но с людьми — с человеческой жизнью вообще. Словно в теле птицы погиб Ансельм-человек, а Ансельм-птица навсегда застряла в теле человека.
Когда раздались далекие выстрелы, никто не стал дослушивать дурацкую сказку о воронах. Нет, старина Ганс, господа вороны не возвращаются домой, подумал Ансельм. Если они улетают — это насовсем.
— Оставайтесь на месте, это приказ! — надрывался Ганс.
Но ни у кого больше не было над ними власти — ни у Катарины, ни у Эберхарда, ни тем более у Ганса. Только герр Нойманн мог отдавать им приказы. Так Ансельм и сказал Гансу и одним точным броском вогнал в него нож по самую рукоятку.
Все вместе они высыпали из замка и побежали на пустошь, туда, где еще совсем недавно кружили воронами. Их никто не звал, но Ансельм и другие как один чувствовали: на пороге их дома — большая беда, и герру Нойманну нужна помощь. Ансельм едва обратил внимание на мертвого Эберхарда, распростертого во дворе. Это было уже неважно. Он чувствовал, как легко ему бежится, словно с ног сняли пудовые гири. Воздух, раньше натянутый невидимой, но прочной сетью птицелова, больше не сдерживал его, не придавливал к замку. И хоть Ансельм лишился крыльев, все же он почти летел. Крылья свободы были гораздо приятнее вороньих.