За приоткрытым окном взвизгнули тормоза. Любовь Владимировна приглушила свет торшера и осторожно выглянула из-за шторы: у ее парадной в ранних осенних сумерках стоял воронок. Любовь Владимировна положила трубку на рычаг со странным чувством, будто только что одним звонком вызвала дьявола.
Петров вошел в ее квартиру спустя минуту, резко и без стука, как входят к себе домой. Из кресла в углу открывался отличный вид на его побледневшее растерянное лицо и запыленную форму.
— Я не разрешала тебе входить, — заметила она.
— Так не заперто, — ответил Петров нарочито весело, словно просто шел мимо и заглянул на чай.
С дверью, конечно, вышло опрометчиво. Самой ей было сложно ухаживать за каждым пациентом — приходилось держать двери открытыми всегда, а запираться только на ночь. Благо все в округе знали, кто живет в этой квартире и какие люди следят за ней лучше всякой личной охраны.
— Здравствуй, Люба. Давно не виделись.
Петров прошел в кабинет, не разуваясь. Любовь Владимировна взглядом указала ему на это, но Петров, казалось, позабыл последние приличия.
— Давай сразу к делу? — предложил он. Вытянул на середину комнаты стул и оседлал его, облокотившись на спинку. Та под его весом жалобно скрипнула.
— Я слышала новости. — Любовь Владимировна кивнула в сторону кухни, где снова звучал Чайковский. — Что с Сашей?
Петров нахмурился и, уставившись в пол, только покачал головой. Очень захотелось встать и выйти, но Любовь Владимировна не могла, поэтому просто отвернулась к окну, чтобы Петров не видел ее лица. Ей нужно было всего два-три глубоких вдоха и медленных выдоха. Петров ей не мешал.
— Как это случилось? — спросила она, когда почувствовала, что сможет сказать это ровным голосом.
— Иностранная диверсия, — с готовностью ответил Петров. — Александр Иванович погиб при взрыве Института.
Он говорил бодро и четко, будто заранее репетировал. В конце концов, такие люди, как Петров, мыслят сразу рапортами. Любовь Владимировна почувствовала давящую боль в висках.
— Я знала, что эта ваша затея добром не кончится. Что беда его еще догонит. Но ты пришел не затем, чтобы просто сообщить об этом, правда? Чего ты хочешь?
Петров встал с жалобно вскрикнувшего стула, подошел к окну и задернул шторы.
— Диверсанты похитили ценного субъекта, — сказал он. — Нужно его вернуть, а для этого — активировать отряд «М».
На последних словах он понизил голос, хотя это было совершенно излишне: стены ее квартиры надежно хранили и не такие тайны. Любовь Владимировна недоуменно вскинула бровь, точно сказанное не имело к ней никакого отношения. Впрочем, до сего дня так оно и было.
— Поскольку Ильинский не сможет больше сотрудничать, я приехал к тебе… — Петров замер у стены с фотографиями, задумчиво почесал щеку.
— Мы с профессором разные люди. Он… был… конформистом. Шел на сделки. А я тебе помогать не буду. Тогда отказалась — и сейчас не проси.
— А я и не прошу, — отозвался Петров и кивнул на фотографию. — Это что, внучки твои? Славные какие девочки! В Сосновке, кажется, живут, я ничего не путаю? Ты права, Люба. Вы с Ильинским разные. Он был одинокий человек, поэтому боялся только за себя. А вот ты за себя не боишься, зато за них…
Он постучал пальцем по фотографии и вернулся к Любови Владимировне. Присел перед ней на корточки, чтобы заглянуть в глаза.
— Так как?
Любовь Владимировна стиснула зубы. Если бы она могла, то прикончила бы Петрова прямо в собственном кабинете, между вечерним кофе и рюмочкой хереса, на турецком ковре, среди всех этих книг по психоанализу и нейробиологии, среди цветов в дореволюционных вазах, под роскошной люстрой с медными завитками, рядом с проклятой инвалидной коляской, к которой ее приковали. Он приковал.
Действительно, за себя она тогда не боялась. Отказала дерзко: ноги ее не будет в этом исследовании, если оно повлечет за собой новые войны и потери. А потом — та страшная авария, из-за которой ей до сих пор снятся взбесившиеся черные автомобили. Она готова была отдать на отсечение обе бесполезные теперь ноги, что это была месть за ее позицию. Она пережила три войны и две революции и достаточно навидалась таких, как Петров.
Вдох и медленный выдох. Любовь Владимировна взглянула на Петрова сверху вниз.
— Скажи, Леня, — холодно уронила она. — Мне просто интересно… Тебя кто-нибудь любит?
— Конечно, — улыбнулся Петров. — Родина меня любит.
Аня