Иные полностью

— Калма-смерть через нее смотрит, — трясутся их руки. — Ее сжечь надо!

— Отступись, не твоя больше дочь, — убеждает и Хильма.

Мать только крепче вжимается в Анники. Пекка вырастает у старух на пути, загораживает собой сестру. Он берет у печи ухват и тычет в них, чтобы держались подальше.

— А ну! — кричит. — Не подходи! Не подходи!

Размахивая ухватом, идет на деревенских, срывая голос:

— Пошли вон, все пошли вон!

У дверей начинается давка. Все, кто еще оставался в избе, высыпают в сени и потом на улицу. Даже отец Дюргия не решается противостоять Пекке: вскинув руки, выходит, только глядит хмуро. Хильма задерживается на пороге.

— Смерть свою защищаешь, волчонок, — зло шипит она. — Халтиатуи, одержимую, защищаешь.

— Прочь из моего дома! — Пекка бьет ухватом в пол.

Плюнув, Хильма выходит. Тогда Пекка оборачивается к Анники. Лицо его черно.

— Все будет хорошо, — говорит он и улыбается.

От улыбки его лицо надрывается и сыплется, будто сгоревшая бумага. Анники смотрит на руки матери, которые обнимают ее: они тоже трескаются и рассыпаются пеплом. Пепел летит с крыши, со стен, Анники вдыхает его и кашляет. Ей нечем дышать, будто разом выгорел весь воздух. Она снова падает в гроб, и змей уносит ее, раскачивая, в темноту…

Аня открывает глаза. Там, где она лежала на спине, и впрямь было темно и душно. Аня подняла руку — пальцы уткнулись во что-то твердое, обтянутое тканью, прямо над ее головой. Как будто ее заперли в огромном футляре. Или в настоящем гробу. Сквозь ткань Аня слышала перестук, очень похожий на тот, с которым идет поезд. Вот все стихло, и качка тоже прекратилась.

Куда она ехала? Вернее: куда ее везли?.. Яркий, точь-в-точь из ее прошлого сон вытравил все воспоминания о том, что произошло до. В одном Аня не сомневалась: она снова потеряла контроль. Марево поглотило ее, будто она и впрямь стала халтиатуи — одержимой духом. И имя этому духу была ярость.

Ярость на Ильинского, который обманул ее. Ярость на тех, кто отнял у нее Пекку. Но больше всего — на себя.

Поезд снова тронулся. Аня толкнула крышку, чтобы выбраться из заточения, но тут услышала лязг открывающегося купе, потом — голоса, глухие, но отчетливые. Двое мужчин заговорили очень близко. Аня притихла, вслушиваясь. Один был совсем молодой и говорил по-русски, другой — более зрелый, с сильным немецким акцентом.

— Здравствуйте… — сказал молодой и осекся: — Ой. А это…

— Guten Tag [1], — поздоровался немец. — Это… Не знаю, как хорошо сказать… Mein Herz [2], а это ее документы, пожалуйста.

Повисло молчание, только шелестели бумаги. Потом немец его нарушил:

— Я купил все места в вагоне, — заявил он. — Для нашего комфорта. Что-то не так?

— Нет, просто… — Молодой человек опять зашуршал документами. — Просто она же… Мертвая?

— Это правда, — горестно отозвался немец. — Хотите взглянуть?

Аня сглотнула и зажмурилась, испугавшись, что крышка сейчас откроется. Сердце бешено колотилось, будто лица трех старух снова нависли над ней. Лежишь в гробу — значит, должна быть мертвой, говорили они. Лучше бы ты была мертвой, Анники. Лучше бы тебе не шевелиться, не дышать, не говорить. Не существовать.

— Нет, я имею в виду, — мялся молодой мужчина, — что это фактически вывоз трупа за границу… Это не положено.

— Понимаете, — горячо зашептал немец, и Аня наконец узнала голос, — эта девушка — моя возлюбленная. Я не мог оставить ее, она должна покоиться со мной, в моем родовом склепе. Может быть, мы могли бы как-то решить…

Снова шорох. Аня лежала, стараясь не дышать, и чувствовала, как по телу разливается странное тепло пополам со страхом. Максимилиан Нойманн, всплыло в памяти его имя. Макс. Он попросил называть его Макс. Он спас ее, вынес на руках из разрушенного здания — но теперь везет в гробу в неизвестном направлении, чтобы похоронить в своем склепе… Она почувствовала, что ей нечем дышать.