Потом, через несколько дней, когда уменьшают дозы, просыпается сознание, просыпается собственное «Я», и ты начинаешь потихоньку выныривать в Реальность, осторожно пробуя её на вкус — пресную, липковатую; она лижет тебя холодным языком, она хочет, чтобы ты забыл своё прошлое, забыл самого себя; она вырастает на обломках твоего Мира как панельная девятиэтажная коробка на руинах древнего храма. Она ещё слаба и прозрачна, твоя новая Реальность, и сквозь её дрожащее марево проступают черты Настоящего Мира.
Ты ощущаешь леденящую пустоту и одиночество. Твой мир уничтожен, твой дом сожжён, ты в изгнании, ты один в серой пустыне Реальности — опустошённый, обессиленный, лишённый опоры, ежеминутно озираясь в призрачной надежде вернуться в Настоящий Мир. Ежедневные обходы, раздача лекарств, кормления - всё, что отдаляет тебя от Настоящего Мира, вызывает у тебя яростный протест и ненависть, и ты хочешь только одного — скорее упасть на койку, и погрузиться в безмолвие. И тогда тёплая волна обнимет тебя, и покачивая, понесёт в небытие, и быть может тогда тебе посчастливится на миг коснуться Настоящего Мира.
А потом, в одно серое утро, ты просыпаешься и видишь только Реальность, и нет больше Настоящего Мира, как бы ни пытался его разглядеть. Я разговаривал с больными — это ощущение внезапного лишения Настоящего равносильно смерти.
Но тебя ждёт ещё одно ужасное открытие. Отныне вместе с Миром тебя лишили Времени. Ты полностью теряешь ощущение смены событий, время замирает, останавливается и перестаёт существовать. Для тебя больше нет вчера, сегодня, завтра. Смена дня и ночи, рассветов и закатов проходит мимо твоего сознания, и ты не понимаешь — утро сейчас или вечер, понедельник или суббота, апрель или ноябрь, — всё скатано в один серый ком времени. Твои внутренние часы стоят, стрелки замерли на двенадцати, а на табло 0:00:00. Это бытие в самом сердце остановленного времени; время спит в твоей голове, и тебе не хочется больше ничего — ни жизни, ни смерти, ни любви, ни ненависти...
Всё приходится начинать с нуля. Память стёрта начисто, и простейшие, знакомые с детства до мелочей действия вызывают неожиданные затруднения. Ты не помнишь, как надо умываться, чистить зубы, в несколько попыток не можешь прикурить сигарету, потому что не знаешь, как пользоваться спичкой.
Твоё новое жилище - наблюдательная палата: двенадцать коек и неизменный санитар у входа, как Цербер, стерегущий врата в царство теней. Твои нежданные соседи и товарищи по несчастью — одиннадцать сумасшедших, как одиннадцать братьев-лебедей; на них нельзя смотреть без щемящей жалости. Сосед слева, молодой парнишка, после трёх дней беспробудного медикаментозного сна пришёл в себя и сообщил, что у него шизофрения и что он обязательно задушит меня, когда я буду спать. Сосед справа, седой мужчина, поделился яблоком — сражался в пустыне, захватил с караваном, вместе с прочей добычей: драгоценными китайскими шелками, серебряным оружием, золотом и самоцветами. Боже праведный, неужели я подобен этим сумасшедшим?!
Ещё несколько дней лечения, и ты уже относительно свободен, тебя перевели в общую палату, ты слоняешься по отделению, гуляешь во дворике, общаешься с более или менее разумными больными, которых здесь называют «сохранными», и размышляешь над тем, что с тобой произошло. То и дело погружаясь в своё прошлое, отчаянно ищешь ответ на вопрос: что это за чудо было в твоей жизни, зачем оно было и почему это произошло именно с тобой? Воспоминания не оставляют ни на минуту, выныривая из подсознания с назойливостью судорожного припадка. Носить это бремя в себе невероятно тяжело, и возникает непреодолимое желание поделиться с кем-то своими мыслями, переживаниями, ощущениями. Несколько раз мне приходилось рассказывать свою историю разным людям. Это были врачи, студенты, преподаватели университета. Но я ощущал, что этого мало, что я должен рассказать о том, что со мной произошло, другим людям. Мой лечащий врач, Николай Стефанович, зная о моих прежних литературных опытах, предложил изложить всё на бумаге. Предложение попало в точку. Наверно, эта идея давно вертелась в моей голове, и мне просто нужно было, чтобы её озвучил кто-то другой. В любом случае я с готовностью согласился описать свою историю, и теперь передо мной обычная студенческая тетрадь в зеленой обложке. Я беру ручку, и на гладкой желтоватой бумаге появляются первые строки:
«...Я часто думаю о том, что произошло со мной в течение последних месяцев ...»
Возможно, всё это будет полезным лишь для специалистов, возможно, они будут разбирать мои письмена, препарируя их в поисках всяческих «резонёрств» и «паралогизмов». А может, кто-то из обычных, нормальных людей найдёт в них что-то интересное и полезное для себя. По крайней мере, мне бы очень хотелось, чтобы так и было.
