— Ты, собственно, о чем, Анеис? Говори по-человечески.
— Не езди.
— Что?
— Завтра выезжаешь на джурджу, ты ведь сам мне говорил, эстлос. Не езди.
— Да успокойся. Все ездят.
Панатакис дернул себя за бороду, сплюнул, перекрестился, левой рукой отогнал биотанатои, правую раскрыл для Аказы, затопал, нервно осмотрелся в ночи; наконец начал шепотом:
— Я говорил с Исидором. Да-да, Вол принял-таки Панатакиса. Исидор сокрушен. Напуган. Говорит, что это все из-за Кривых Земель. Едва только пошли слухи, и позже, после первых трофеев, привезенных из-за Черепаховой, а особенно в последние годы… Он пишет хронику, нанял софистеса, показал мне документы. С тысяча сто восемьдесят шестого, когда придворный медик Хуратов подтвердил первую какоморфию. Шлют своих шпионов, агентов, послов, крыс. Нанимают караваны как прикрытие. Выкупают целые компании. Он — первый на очереди, у него наилучший доступ. Для Александрии он слишком силен, никто не мог ему угрожать. Но теперь он получает такие предложения, которые не в силах ни принять, ни отказаться, его взяли в клещи. Эстлос, он говорил о царях, о кратистосах! Это подземная война, невидимая ни на шахматной доске политики, ни в шахматах денег. Джурджи — это, верно, тоже их придумка и навязанная аристократии мода, чтобы ездить туда, не вызывая подозрений. Да проклянут меня боги, если я знаю, для чего. Софистес Вола тоже может лишь строить предположения. Говорит о топоморфе, второй Аль-Кабе, месте самобытного извращения кероса. Но какая разница — они просто жаждут наложить на это лапу, гарантировать себе прибыль и исключительность. Та пажуба. Софистес говорит, что люди Аксумейских Кушихадов проводили там эксперименты, посеяли за Сухой коноплю, а из нее вместо смолы гашиша потек сок пажубы. А теперь пажубовый сок расходится по миру; но, чем дальше от Сколиодои, тем меньше его сила. Другие думают, что туда сбежал кто-то из изгнанных кратистосов, что обезумел, умирает, поддался джунглям, и это — антос его смертельного безумия. Или что родился новый, от нечеловеческих дикарей, тех варварских негров, а силен он настолько, что, еще будучи младенцем, оттиснулся на всем крае той неслыханной морфой и —
— Анеис, ты сам себя послушай: Вол заразил тебя своим ужасом, теперь ты разносишь его, словно трупный смрад. Ты ведь прямо от него, верно? Ступай лучше проспись и забудь обо всем этом.
— Эстлос!
— Ступай, ступай, — господин Бербелек повернулся к воротам.
— Гауэр Шебрек из Вавилона, не езди с ним, эстлос, Вол клянется, что он шпион Семипалого; если он подумает, что ты хочешь —
Господин Бербелек, раздраженный, ускорил шаг. Он не знал, сколько в бормотании Панатакиса правды (наверняка нисколько), зато знал, что дальнейшее выслушивание сей литании страха и вправду оставит в нем длительный осадок Исидоровой трусости. А не в такой форме надлежит отправляться в джурджу.
Он возвращался во дворец сквозь темный сад и в задумчивости забрел в лабиринт узких аллеек над берегом озера. Топография соответствовала нынешнему состоянию его ума. Куда ни свернешь — лишь тени, тени; изредка пятно лунного сияния, да и оно подозрительно.
