— Вы говорите о храбрости, о встрече врага грудью. Это святые слова для русского воина! Но позвольте спросить, Ваше Величество, господа офицеры, — я обвел их взглядом, — в чем истинная храбрость солдата? В том ли, чтобы бездумно стоять под вражескими пулями и ядрами, являя собой легкую мишень, и героически погибнуть, не принеся порой ощутимой пользы? Или в том, чтобы, используя ум, смекалку и все доступные средства, нанести врагу сокрушительное поражение, выполнить поставленную задачу и при этом остаться в живых, чтобы и дальше служить Государю и Отечеству? Мне думается, второе не менее, а то и более достойно звания истинной воинской доблести! Ибо мертвый герой уже не принесет победы в следующей баталии. А солдат, сбереженный сегодня, завтра возьмет еще один вражеский город или обратит в бегство еще один неприятельский полк.
Я сделал небольшую паузу. Кажется, легкий шепоток прошел по рядам. Меньшиков чуть наклонил голову, во взгляде мелькнул какой-то новый интерес.
— Далее, господин полковник, вы заметили, что я мастеровой, и военное искусство — наука посложнее, чем станки ладить. С этим я не могу не согласиться. Но позвольте заметить, что именно потому, что я каждый день имею дело с металлом, с механизмами, с тем, как устроено оружие, я, быть может, чуть иначе смотрю на то, как оно может быть применено с наибольшей выгодой. Государь наш, Петр Алексеевич, — я позволил себе взглянуть на Царя и чуть поклониться, — сам не чурается топора и стамески, понимая важность ремесла и практического знания. И мне кажется, что знание того, как сделано оружие, помогает понять, как им лучше всего разить врага. Мои предложения по окопам и укрытиям родились не из кабинетных размышлений, а из желания сделать нашу фузею, да гранаты, о которых я уже имел честь докладывать Вашему Величеству, еще более смертоносными для супостата, а для нашего солдата — более безопасными в применении.
Я снова перевел дыхание. Говорить перед таким ареопагом было тяжело. Я всей своей шкурой чувствовал, что если сейчас остановлюсь и дам им себя перебить, то все пропало.
— Теперь о «сидении в норах как кроты» и плотности огня. Господин полковник, вы представили себе одинокого стрелка в яме, которого легко сомнут. Но я говорил не об одиночных норах! Я говорил о системе траншей, возможно, с изломами-траверсами, которые не позволят простреливать их вдоль. Я говорил о возможности устройства банкетной ступени, чтобы вторая шеренга могла вести огонь поверх первой или быстро сменять уставших, подавать заряженные фузеи. Да, это, возможно, не три или четыре плотных шеренги, стоящие в чистом поле. Но давайте посчитаем! Пока ваши солдаты, стоящие плечом к плечу, принимают на себя весь град вражеских пуль и картечи, мои — укрыты земляным бруствером. Пусть мой стрелок из окопа перезаряжает фузею на мгновение дольше — хотя и это спорно, ибо в укрытии, не дергаясь от свиста пуль, он может делать это спокойнее и сподручнее, — но он останется цел! Он сделает второй, третий, пятый выстрел! А сколько солдат останется в вашей линии после первого же вражеского залпа, если он будет удачен для неприятеля? Чей огонь в итоге окажется более продолжительным и, следовательно, более губительным для врага? Огонь тех, кто пал после первого выстрела, или тех, кто, будучи укрыт, сможет вести его до тех пор, пока неприятель не будет сломлен или не подойдет на дистанцию штыкового удара?
— И потом, господа, — я повысил голос, стараясь перекрыть начинающийся ропот, — кто сказал, что укрытые солдаты будут только палить из фузей? А гранаты, о которых я упоминал? Усовершенствованные гранаты с надежным запалом, которые можно будет метать из-за бруствера целыми залпами по приближающейся пехоте или кавалерии? Представьте себе на мгновение: шведская линия подходит на расстояние броска, и на нее обрушиваются десятки разрывающихся гранат, сметающих целые ряды! Какая «плотность огня» линейной тактики сможет сравниться с таким «огненным валом» из окопа? Это уже не оборона, а активное уничтожение противника на подступах!
Я заметил, как Брюс слегка выпрямился. В глазах Государя, как мне показалось, снова мелькнула та самая искорка живого интереса. Некоторые из генералов недоверчиво переглянулись, но фон Дельден побагровел еще сильнее, явно готовясь снова ринуться в атаку. Нужно было ковать железо, пока горячо, и переходить к следующему «обвинителю».
Уловив мимолетную перемену в атмосфере — откровенная враждебность если не сменилась интересом, то, по крайней мере, была разбавлена толикой недоуменного любопытства, — я решил не сбавлять напора. Мой взгляд остановился на де Геннине, голландце с бычьей шеей и тяжелым взглядом, главном инспекторе по крепостям, который так уверенно рассуждал о всемогуществе артиллерии и никчемности моих «нор» перед ней.
