На ее спокойном лице не было праздного любопытства. Она видела мое состояние и, тут же предложила увести меня от мрачных дум.
— Скорее, тяжесть ордена, Анна Борисовна, — заставил я уголки губ дернуться в подобии улыбки, коснувшись пальцами синей ленты. — Непривычно.
— К хорошему быстро привыкают, бригадир. Особенно когда оно заслужено, — она не дала мне уйти в самокопание, ее темные глаза смотрели с пониманием. — Впрочем, вижу, шум и суета вас утомили не меньше ратных трудов. Позвольте составить вам компанию в этом тихом углу.
Ее взгляд был каким-то успокаивающим. Никакого флирта. Черт, да это же вербовка! На глазах у всего двора она подходила к самой обсуждаемой фигуре вечера, игнорируя условности, и предлагала союз. И чтобы ни у кого не осталось сомнений в ее намерениях, тут же начался спектакль. К ней, чеканя шаг, подошел молодой князь Голицын, чье имя гремело в Москве не тише демидовского. Его поклон был безупречен, улыбка — самонадеянна.
— Анна Борисовна, не удостоите ли чести? Менуэт, право слово, скучен без вашего участия.
— Благодарю вас, князь, за любезность, — улыбнулась девушка кивая аристократу. — Но боюсь, я обещала этот танец другому.
С этими словами она бросила на меня почти незаметный взгляд. Не кокетливый, однако деловой, вопросительный.
«Ну что, вступаешь в игру?» — читалось в нем. Голицын, нахмурился, откланялся и отошел, всем своим видом показывая, какое оскорбление ему нанесли. Через пару минут к ней с той же просьбой подошел один из старых, седовласых сподвижников князя-кесаря Ромодановского. И снова — тот же вежливый отказ и тот же короткий взгляд в мою сторону.
По залу пронесся шепоток. Два отказа подряд двум представителям могущественных кланов случайностью быть не могли. Это была публичная декларация того, что московская аристократия в лице Морозовых делает свою ставку. Я усмехнулся про себя. Что ж, вызов принят.
— Позвольте предположить, Анна Борисовна, — сказал я, отвешивая ей поклон, — что тот «другой», кому обещан танец, — это я.
— Ваша проницательность, бригадир, уступает лишь вашей храбрости, — ответила она, и в уголках ее губ впервые за вечер мелькнула настоящая, теплая улыбка.
Вот ведь язва. Но красивая.
Легко вложив свою руку в мою, она вывела меня в центр зала. Я же лихорадочно вспоминал движения танца — не планировал как-то танцульками заниматься. Ее движения были плавными, она в какой-то момент даже повела в танце, пришлось «укоротить нрав» красотки. Под прикрытием музыки и общих поклонов менуэта шел диалог.
— Ваши заводы — истинное чудо, — говорила она вслух, легко поворачиваясь в такт музыке. — Отец мой не перестает восхищаться.
А на самом деле имелось ввиду другое: «Нам нужен доступ к вашим технологиям. Мы готовы платить».
— Ваша поддержка, Анна Борисовна, и прозорливость вашего отца — будут залогом успеха, — отвечал я, возвращая ее в исходную позицию. — Без мудрой купеческой хватки любой механизм — лишь груда железа.
Кружась в этом политическом танце, я краем глаза продолжал оценивать обстановку. Взгляд зацепился за другую пару, скользившую по паркету неподалеку. Царевич Алексей с увлечением что-то рассказывал Изабелле. Он был оживлен, почти счастлив, на его лице не осталось и тени обычной угрюмости. Изабелла слушала его, склонив голову, с совершенно стеклянной улыбкой. Внешне она была само внимание, хотя я-то ее знал. Ее взгляд, делая вид, что следит за танцующими парами, на самом деле прощупывал зал. Он остановился на нас с Анной. Улыбка царевичу не дрогнула, однако я знал, что за этой маской сейчас идет напряженная работа. Она оценивала угрозу, просчитывала последствия и, без сомнения, уже искала контрмеры. В этот миг мне стало одновременно и досадно, и как-то по-особенному спокойно. Досадно от того, что этот юноша, мой самый сложный проект, все еще пытался перетянуть на свою сторону моего лучшего «офицера штаба». Зато спокойно от осознания, что этот офицер сейчас думает о стратегии. Это означало, что я ее не потерял, просто игра стала сложнее.
Наш танец с Анной оборвался на полуслове — скрипки вдруг захлебнулись и смолкли. Настолько резко, что несколько увлеченных менуэтом пар столкнулись в центре зала. Все головы повернулись в одну сторону, к широкой деревянной лестнице, ведущей на хоры. Там стоял Государь. Возвышаясь над толпой, он своей огромной, подавляющей фигурой, казалось, изменил геометрию зала. Он превратил в трон простые доски, предназначенные для музыкантов.
Зал замер. Смех, разговоры, звон бокалов — все утонуло в почти осязаемом безмолвии. Петр, не дожидаясь, пока оно станет абсолютным, заговорил, его голос без всякого усилия наполнил огромное пространство, долетев до самых дальних углов, где прятались мелкие приказные и купцы.
— Господа! — обратился Царь к залу. — Мы пьем сегодня за победу русского оружия, за доблесть русского солдата! За мир, что вырван у врага силой и умом!
По залу пронесся одобрительный, немного сдержанный гул. Все ждали продолжения.
