— Однако победа эта, — продолжал он, — не конец, а начало новой России. Мы долго стучались в двери Европы как бедные родственники, выпрашивая науки и ремесла. Отныне — хватит! Мы выломали эту дверь. И вошли в Европу хозяевами. Державе нашей, что раскинулась от Белого моря до Черного, что держит Балтику в своем кулаке, тесно в старом имени. Московское царство… Оно осталось там, за стенами Кремля, в боярских теремах и пыльных приказах. Здесь, на этих берегах, на костях и болотах, рождается иная сила.
Ой-ёй! Кажется, я начинаю понимать к чему клонит Царь.
Обведя зал тяжелым взглядом, он, казалось, смотрел в глаза каждому.
— Первый Рим пал от варваров. Второй, Царьград, стонет под пятой басурмана. Третьему Риму — стоять! Да не в молитвах иноков, а в грохоте наших верфей! В дыму наших мануфактур! В славе нашего флота!
Он поднял тяжелый серебряный кубок.
— Посему, волею Божьей и нашей, отныне и вовеки держава наша именоваться будет — Российской Империей! А я, ваш государь, принимаю титул Императора Всероссийского!
Даже разорвись в зале бомба, эффект был бы слабее. Наступила мертвая тишь. Вокруг застыли лица: растерянность старого Ромодановского, плохо скрытый ужас на физиономиях московских бояр, недоумение генералов. «Император». Чужое, латинское, «немецкое» слово прозвучало как святотатство, как пощечина вековым устоям. Они не понимали, боялись. В их молчании был шок, сакральный ужас перед неслыханной дерзостью, разрывом с прошлым, с самим титулом «Царь», данным от Бога.
Хотя тот же «царь» пришел от римского «цезарь». Но кого это волнует?
Я мельком взглянул на царевича. Алексей стоял с каменным лицом, его губы беззвучно шевелились, пальцы инстинктивно сложились для крестного знамения. Он увидел в этом падение, предательство веры отцов. Рядом со мной Анна Морозова застыла ледяной статуей; ее московская душа холодела от ужаса. Даже Изабелла, европейка, казалось, была сбита с толку.
Мой взгляд метнулся наверх, к Петру. Торжество на его лице начало сменяться недоумением, а затем — привычной, сжимающей скулы яростью. Он ожидал восторга, а в ответ получил гробовое молчание. Еще мгновение и эта сжатая пружина гнева развернется, обрушившись на головы остолбеневших от страха вельмож.
В эту секунду я понял, что надо спасать. Причем понимание пришло не как человека из будущего, а как инженера, видящего, что механизм вот-вот пойдет вразнос. Нужно срочно сбросить давление. Выйдя вперед, я вскинул бокал так, что вино плеснуло на манжеты.
— Виват, Император! Виват, Российская Империя!
Мой голос прозвучал одиноко, почти вызывающе. На мгновение показалось, что я кричу в пустоту. Петр посмотрел на меня с хоров, в его глазах была благодарность, узнавание. Он увидел во мне себя — одиночку, толкающего эту неповоротливую махину в будущее.
Мой крик сломал оцепенение. Первым, опомнившись, подхватил Брюс. За ним — Меншиков, сообразив, куда дует ветер. И вот уже весь зал, сначала робко, неуверенно, а потом все громче и громче, взорвался ревом. Кричали все: и те, кто пять секунд назад крестился под камзолом, и те, кто видел в новом титуле лишь повод выслужиться. Овации гремели, заглушая музыку, заглушая собственные страхи. Я кричал, мой голос тонул в общем реве, который запустил я. И отвечать за него теперь тоже мне.
Эйфория толпы оказалась заразительной. Едва Петр спустился с хоров, его, Императора, тут же окружило плотное кольцо восторженных вельмож. Меншиков, отбросив недавний испуг, кричал «Виват!» громче всех, его лицо лоснилось от счастья. Оправившись от шока, Анна Морозова что-то оживленно доказывала отцу, и тот, крякнув, одобрительно кивал — московские купцы уже прикидывали барыши от нового имперского статуса. Даже Алексей, казалось, смирился с неизбежным и вел с Изабеллой какую-то светскую беседу.
Мир. Мы завоевали его. Завоевали право строить, а не воевать. Наконец-то можно было вздохнуть полной грудью и заняться главным — дорогами, станками, академией… На мгновение я позволил себе расслабиться, почувствовав, как отпускает многомесячное напряжение.
Этот хрупкий, выстраданный покой разбился о топот сапог. Сквозь толпу, расталкивая напудренных вельмож, к трону пробился запыхавшийся драгунский офицер с забрызганным грязью камзолом и осунувшимся от многодневной скачки лицом. Не говоря ни слова, он опустился на одно колено и протянул Государю запечатанный сургучом пакет.
Даже боюсьпредставить что это за донесение, которое прошло лично к Петру.
Петр, нахмурившись, сломал печать. Шум в зале начал стихать. По мере того, как Император читал, его лицо темнело, превращаясь в грозовую тучу. Улыбка сползла, сменившись знакомой, сжимающей скулы яростью. Он поднял руку, и в зале воцарилась абсолютная тишина.
— Праздник окончен, господа, — его голос был похож на скрежет металла. — Пока мы здесь пьем за мир, на юге снова льется русская кровь.
Подняв депешу, он зачитывал ее.
— Блистательная Порта, вероломно нарушив все наши договоренности, перешла границу. Огромная армия, ведомая самим Великим Визирем, осадила Азов.
По залу пронесся испуганный вздох.
Война. Опять.
