Будничный тон делал слова страшнее. В его мире, полном знамений и воли Всевышнего, я был вражеским офицером — воплощением зла, еретиком, чье уничтожение — богоугодное дело, священный долг воина-гази.
Рука сама, почти без моего участия, скользнула под остатки мундира и нащупала металл дерринджера. Мое оружие последнего шанса. В голове — ни страха, ни отчаяния, только одна-единственная мысль: забрать с собой хотя бы этого.
Медленно, не делая резких движений, я вытащил руку с зажатым в ней маленьким, почти игрушечным пистолетом. Не целясь в грудь или голову, я поднял его так, чтобы ствол смотрел аге прямо в глаза.
Янычары попятились. Ага на мгновение осекся, его уверенная речь захлебнулась. Он смотрел то на крошечное отверстие ствола, то мне в лицо, пытаясь прочесть там хоть что-то. Я же ощущал холодное спокойствие человека, уже принявшего смерть и готового забрать с собой еще одну жизнь.
— Брось свою игрушку, шайтан! — рявкнул он, приходя в себя, однако произнес он это как-то неуверенно. Вперед он не двинулся.
— Эта «игрушка», ага, отправит тебя прямиком к гуриям, прежде чем твои люди успеют моргнуть, — устало ответил я. Язык слушался, хотя все тело кричало от боли. — А теперь давай поговорим как воины, а не как палач и его жертва.
Он непонимающе нахмурился, силясь уловить, куда я клоню.
— Подумай сам, — продолжил я, чуть опустив ствол в знак готовности к диалогу. — Я в твоих руках. Можешь казнить меня здесь и сейчас, и о твоей славной победе над безоружным колдуном через неделю никто и не вспомнит. А можешь доставить меня к своему повелителю. Живым. Представь, какой это будет дар — живой шайтан-инженер, что сжег ставку Великого Визиря. Мои секреты стоят больше жизней тысячи таких, как ты.
В его глазах промелькнул интерес. Я метил в прагматизм и амбиции. Доставить такой трофей — это слава, чины, золото, влияние. Возможность возвыситься.
— Вам нужен я живым, — надавил я. — Иначе ты бы уже отдал приказ. Но твои люди меня боятся. Они видят во мне джинна, а не человека. Позволишь им растерзать меня — покажешь свою слабость. Покажешь, что тоже боишься. А вот если возьмешь меня в почетный плен, как равного, как офицера, то докажешь всем, что их ага не боится ни шайтанов, ни их колдовства. Что для него я — лишь ценная добыча.
Я протягивал ему идеальное оправдание и способ укрепить свой авторитет. Он мог и выполнить приказ, и одновременно показать себя мудрым, бесстрашным командиром.
Ага долго молчал, буравя меня взглядом. Взвешивал. На одной чаше весов — священная месть и одобрение фанатичных солдат. На другой — карьера и уважение высшего командования. Желваки заходили на его скулах. Оглянувшись на своих янычар, он снова уставился на меня.
— Хорошо, шайтан. Будет по-твоему, — наконец процедил он. — Почетный плен. Но запомни, гяур. Один неверный шаг или попытка поднять свою игрушку, одна мысль о побеге — и я лично вырву твое сердце и скормлю его псам. Ты понял меня?
Я не ответил. Просто опустил пистолет, принимая его условия. Отступив, он криво, торжествующе усмехнулся.
Двое янычар подошли и грубо схватили меня под руки. Боль пронзила плечо, и я едва не вскрикнул. Меня повели прочь от догорающих остатков моего небесного корабля.
Турецкий лагерь, с высоты казавшийся упорядоченной россыпью огней, изнутри оказался растревоженным муравейником, охваченным безумием. Воздух сгустился, пропитавшись запахами гари и паленого мяса. Повсюду валялись перевернутые повозки, изувеченные лошадиные туши, брошенное оружие. Лекари с окровавленными по локоть руками метались между стонущими ранеными, их крики смешивались с треском догорающих шатров, ржанием обезумевших коней и гортанными командами офицеров, тщетно пытавшихся восстановить порядок.
Мое появление вносило в этот хаос странную, жуткую паузу. Завидев меня, солдаты расступались, обрывая разговоры на полуслове. В их взглядах дикая, первобытная ненависть боролась с суеверным ужасом. Для них я был наверное чем-то вроде Азраила, ангелом смерти, что спустился с небес обрушить огненную кару. Кто-то отворачивался, бормоча молитвы, кто-то плевал вслед, а иные просто застывали с открытыми ртами, как перед ожившим чудовищем из страшных сказок.
Ага упивался этим зрелищем. Вместо того чтобы вести меня кратчайшим путем, он устроил целое представление, триумфальное шествие со своим главным трофеем. Он был хозяином положения, и каждый испуганный взгляд, брошенный на меня его солдатами укреплял его в собственном величии.
— Смотри, шайтан, — прорычал он, кивнув в сторону дымящихся руин, где раньше стоял роскошный шатер Великого Визиря. — Это дело твоих рук. Ты убил великого воина. Думаешь, тебе это простят?
