И Матвей свел речь на наследство деда Костки. Как бы он пожил в доставшемся имении. И лес удачно продан, и деньжата в горшок положены и в землю в укромном месте закопаны, одно бы царь службой не трогал. Так он трогал! И ой как трогал! Без войны воинской службой можно заниматься, но с войной, пленом, поражениями, увечьем! Оба, племянник и дядя враз подумали о России, Не захотелось им туда возвращаться. Топкой холодной невыразимой тяжестью понесло, дыхнуло из лесов заокской родины.
Год пошел за год, разговоров переговорено! Помимо Ефросиньи с Марфой, в свободный час часто обсуждали Василия Григорьевича. Матвею боялся, что батя трогался с ума. Рисованье наследственного Грязновского герба, объявление предком венецьянца Стеню отдавало бредом папашиных страданий. Знамо, гнил снутри. Матвей передал Якову байку про Венецию. Царь венцьянский венчается, кидает кольцо с пышной лодки в море. Как жить с морем на подобие супружницы и так, и эдак не укладывалось в голове. Матвей прикладывал к воображению слова матерные. Не Яков, южного моря он не видывал, но помнил Нарвское. Хоть бы войти в волну, как же единиться, примерь с бабою? В воду что ли детинец засовывать?
В гнетущем труде, в желании к женщине рыхлилась тяга к родине. Та и не та еда у татар. Утомил кумыс с лепешками. Хочется мясной пищи, ее не дают. Рыба бывает, не тот вкус. От конной убоины дядя с племянником отворачивались. Тосковали по церквам. Оба всласть отстояли бы службу. Поглядели на народ православный, на священников в омофорах, стихарях, епитрахилях и орарях, идущих в Великий праздник. Ладно – в будни. Ближний православный город был Олешье, но и оттуда не доносилось перелива звонниц.
Охладев, татары бросили удобрять песок. Кончились полевые работы. Матвей и Яков теперь работали на пристани. Перегружали товар с польских судов на крымские фелюги. Да не пшеница, рожь, шкуры и мед с рыбою, а рабы были главной статьей славянского экспорта. Одни рабы перегоняли других на суда. И не было зрелища Матвею и Якову больней, чем гнать по мосткам в трюмы рыдающих, угрюмо молчащих братьев и сестер из государства Польско-Литовского.
В крымский плен попался другой Грязной - царский потешник Васютка, Григорьев сын. Лишившись фавора, прозябал в подаренном поместье. Во одного из набегов был умыкнут заснувшим по нетрезвости под смородинным кустом смородины. Васютка и в плену пытался смешить, сейчас – поработителей. Однако не выбился среды. Привели его равно на Пристань. Стакнулся с родней. Поведал о дальнейших опалах героев Молоди. Удостоверил мученическую кончину князя Воротынского, умерщвление князя Одоевского, брата Евдокии Нагой, и боярина Михаила Яковлевича Морозова с двумя сыновьями и супругою Евдокиею, дочерью князя Дмитрия Бельского. Морозов выступал дружкой на первой свадьбе Иоанновой, высился при Адашеве, управлял огнестрельным снарядом в казанской осаде. Как и Воротынский с Одоевским, он был не вписан в опричнину, не являлся на кровавых пирах с Малютою и Басмановыми. Всецело человека
Слухая доклад Васютки, Матвей не сомневался: правильно не бежит он неволи. Головы воевод полетели за опричнину. Что ждет его с подложной бумагой перебежавшего? Воля была казненных воевод. Сошлется ли на батю, так он тоже в плену и лишь о собственном избавлении думает. Кивнет ли на Малюту. Про того Малютка доносит: кинулся Малюта с лестницей на стену ливонского Виттенштейна, рухнул пронзенный многими стрелами, изрешеченный аркебузными пулями, не выпустил из сильной длани штурмового топора. Справил царь над павшим героем кровавую тризну. Сжег в виду Виттенштейна на общем высоком костре схваченных пленников: шведов и немцев. Самолично повернул голову мертвеца, лежавшего на парчовом ложе, к пламени. Будто мог друг видеть и слышать неистовое возмездие. Теперь же лежит Малюта в монастыре Св. Иосифа Волоцкого около сына и матери.
