Узел развязал сметливый Яков. Он предложил Матвею подписью подтвердить в пошлинной сказке товар, полученный от англичан. Неграмотный Матвей неохотно вывел в книге крест. Пыхтел, супясь. Догадывался, да не уверен был за что расписывается. Количество ящиков, тюков и бочек Яков сверил, тут сходилось. Воротившийся со службы архиерей подставил крест для целованья. Матвей чмокнул, от неуверенности в правде губы холодом обожгло.
В море облитые вечерней мглой сбоку на бок переваливались английские корабли. Запоздавший свет лез в прорыв кровяных пузырчатых закатных облаков. От причала по усыпанному снежной крупой мосту, скрипя и позвякивая осями и колесами, поползли высоко груженные телеги. Темные фигуры конных опричников, их оруженосцев-послухов превращались в муравьев, вместе с обозом вытянувшихся в прерывистую линию следа.
Воевода поднялся с места, вылез из возка. Придворная жизнь, длительная служба и плен научили сдерживать чувства. Все же полоснул плетью подвернувшегося подслеповатого губного старосту, оставил полосы на армячишке, сорвал зло за упущенный сбор. Чуял верно: ничего в обратку не дождется.
Ругая себя за бесхарактерность, не замечая блага сдержанности, способной отклонить оговор и опалу, Лыков приказал не выпускать английские баркасы в море без подарка для волости и значительного. Одно получу! Англичане были готовы к ссоре. Не в новизну дальним мореплавателям случалось варварское непостоянство. Как не приплывешь на Русь, а все новый закон, да строже прежнего. Серыми мышами побежали моряки по мосткам, быстро покидали тюки с русским обменным товаром: льном, пенькой, поташом, воском и салом. Снесли бочки с медом, топленым жиром, свертки кож и шкур. Лебедки длинно выложили отборные стволы мерного дуба и корабельной сосны. Распорядитель не откликался воеводе. Нагнув голову, заметили ухмылку, сел под навес. Более не выходил, как не звали. Толмач от него доносил: товар баш на баш, звонкой монеты не ждите.
На судах раскатали кливера. Паруса на утлегарях выгнулись в морской простор. Баркасы попятились от берега, ударили ладно весла, вызвав возгласы развлеченных зевак. Шлюпы были у судов. Лебедками их спешно подтянули на борта.
Англичане муравьями карабкались по веревочным лестницам, скакали с мачты на мачту. Паруса стекали к палубе бледными сухими волнами, надувались береговым ветром. Грот-мачта оделась снежной елкою. Затрещал, захлопал просоленный марсель. Обычно суда оттаскивали в море баркасы с гребцами. На крайний случай к амбразурам подкатили пушки и зажгли факела.
Предосторожность не оказалась излишней. Лодки со стрельцами шли к боковинам кораблей, стараясь перекрыть рейд.. Разъяренный наместник приказал острожным орудиям пугнуть англичан дружным выстрелом. То ли порох отсырел от дождя, то ли наемники - иноземные пушкари имели розное с воеводой мнение, сии выстрелы не прогремели. Лишь крайняя пушка на стене рявкнула и зашипела тлеющим порохом. Корабли же ответили дружно. Молочные дымки нарисовались по борту. Холостые удары разнеслись далече. Единое ответно выпущенное ядро пролетело над воеводой и русскими вельможами. Догнало уходящий опричный обоз и наискось расщепило подле дороги дерево.
Корабли контрагентов, главных и предпочтенных государевых поставщиков,
Матвей торопился до ночи перебраться в Ивангород. От Нарвы его отделял мост и недолгий путь, а там – другой наместник. Скорей бы переночевать под прикрытием крепостных стен. Ускользнуть далее суда да ряда с нарвским воеводою.
Оказавшись за Нарвою он вздохнул покойнее. Дорога шла вдоль реки, слева открывалась ровная земля, укутанная коркой снега. Низкие кривые сосны и ели собирались в рощи среди замерзших болот. Родная сторона без конца и края. Вольно дышится, когда забываешь кто ты и зачем. Можешь пойти в ту сторону или другую, если не увязнешь по пояс в снегу или не дрогнет на болоте лед, готовя погибель в студеной вязкой тине. На западе за рекой еще малинился закат, сбоку от бледных туч кидая пятна розового света на валуны и мореные холмы. Меж ними проглядывала уже валившая в тьму подступавшей ночи полулысая коричневая земля с жухлой летошней травой и сухими кустами можжевельника. Девичья гора с выросшим на ней Ивангородом чертилась высоко, явственно.
Молодые мысли дяди и племянника уносились в даль востока к конечной цели их путешествия. В Новгороде ждала их милая. Оба любили одну, потому не могли ни посоветоваться, ни поделиться мыслями.
