Лоу и Марк могли разложить песни на составляющие. Один исполнял басовую партию, другой отбивал такт. Но если Лоу слушал и анализировал, предпочитая на концертах стоять в сторонке, а не танцевать, то Марк полностью сливался с музыкой. Достаточно было дать ему в руки инструмент, и тот становился уникальным. Лоу годами учился играть на пианино и так и не добился серьезных успехов. Марк заполучил гитару и в короткий срок научился создавать звуки, которых никто еще никогда не слышал. Он разработал ударно-щипковую технику, извлекая из гитары сразу и мелодию, и ритмический стук. Барабанил ладонями по дереву, как шаман, и казалось, что играет целая группа.
Марк не стремился к совершенству. Он играл, чтобы стать свободным. У него было слишком много чувств, чтобы их сдерживать. Раньше он бесконтрольно выплескивал их во внешний мир, которому они были ни к чему. И только музыка помогла чувствам выразиться. Благодаря этому Марк перестал зависеть от бурливших эмоций. Такт, ритм и мелодия естественным образом упорядочили бурный поток, и Марк интуитивно следовал этому порядку. Музыкальная грамматика вернула ему гармонию с миром. Первую гитару он любил, как родную мать.
– Ты можешь многого добиться, – сказал Лоу. – Поступай в консерваторию.
– Я школу не окончил, меня не возьмут.
– Так окончи. Ты губишь свой талант.
– Ну, я не такой умный, как ты. Медицина, философия и все такое. Я просто болтаюсь.
Марк ухмыльнулся и пожал плечами, словно ему было все равно.
–
– Ты мог бы сделать музыкальную карьеру, – сказал Лоу.
– Ты говоришь совсем как папа, – ответил Марк, и Лоу обиделся. – Я занимаюсь музыкой ради удовольствия. Не ради денег.
Потом они шатались с пластинками по рождественской ярмарке, курили, пили пиво и стреляли по пластмассовым цветам. Было холодно, а возвращаться домой не хотелось. Где-то два плохих уличных музыканта играли «В дуновении ветра»[13].
– Посмотри на «Битлз», – сказал Лоу. – Они каждую ночь рвали задницы, играя в Рипербане. Еще когда были подростками.
– То был период Чака Берри. Тогда они еще не были настоящими «Битлз». Лучшие песни появились позже.
– Потому что они развивались! Никогда не останавливались. А ты…
– Знаешь, в чем секрет битлов? Расширение сознания.
– Я о чем говорю? Если хочешь съехать от папы, надо самому зарабатывать деньги.
– А, я даже не знаю, – ответил Марк, внезапно погружаясь в себя. – Я иногда чувствую себя пакетом, брошенным на улице. Все бессмысленно. Я ошибка в сценарии.
Лоу было больно это слышать. И ему не нравилась роль, которую он сам вынужден был играть. Потому что она давила на него. Любимый сын. Отличник. Умница. На самом деле Лоу шел по пути наименьшего сопротивления. Он изучал медицину не для того, чтобы приносить пользу обществу, а чтобы угодить отцу. И он поехал в западный Берлин не затем, чтобы присоединиться к революционерам, а чтобы избежать службы в армии. Когда в первом семестре на анатомии надо было резать труп, он потерял сознание. По-настоящему его увлекала музыка. Он уже давно проводил больше времени в музыкальных магазинчиках, чем на лекциях. Но не хватало смелости открыто поговорить с отцом. Берлин завел его в тупик, а он был слишком малодушен, чтобы это признать. Марк понимал это и был единственным, кто прощал ему.
– Почему бы нам не создать свою группу? – сказал вдруг Марк. – Ты и я, вдвоем.
Лоу удивился, но идея показалась заманчивой. Вырваться, начать что-то новое. Только теперь, когда Марк выступил с инициативой, Лоу вспомнил отца и его просьбу «вразумить мальчика».
– У меня маловато способностей, – сказал он.
– Не прибедняйся, – возразил Марк.
В этот момент словно из ниоткуда появилась компания кришнаитов, молодые люди неопределенного пола, яркие, шумные, полная противоположность немецкому консерватизму, открытый вызов мещанству.
Лоу понятия не имел, что это значит, но восхищался, что эти ребята, его ровесники, преодолели страх – они гордились, что сами не такие, как все.
– Слушай, Лоу, я тут подумал, – заявил Марк, – а поехали в Индию.
Лоу не воспринял его слова всерьез. Они ничего не знали об Индии, разве лишь то, что почерпнули из книги Германа Гессе[14] и музыки Джорджа Харрисона. Но сама мысль об Индии затронула в Лоу какую-то струну. Это казалось идеальным выходом из тупика: выбирая между двумя путями, выбрать самый соблазнительный третий путь, путь хиппи – ничего не выбирать и не решать. И сделать это философией. Уйти в свободное плавание. Максимум духа времени, максимум авангарда, максимум утопии.
Позднее, уже в 70-е годы, считалось мещанством не поехать в Индию. Бхагван[15], Пуна, кришнаиты. Но 1967—1968-й было еще временем экспериментов. Время невинности. У них не было плана. Только мечта. Мечта о рае, который они потеряли, даже не узнав его.
– Что, сдрейфил? – спросил Марк.
– Нет. Но Мария не захочет.