— Я просто хочу прокатиться на Поезде-призраке, побросать шары в прибитые кокосы и чуточку развлечься. Что в этом плохого?
— Ничего плохого, просто…
Она посмотрела на отца и почувствовала что её гнев немного остыл. В конце концов, он готов умереть за неё и они оба это знали.
— Что может случиться?
Барроу вздохнул. В этом-то и была основная проблема.
— Не знаю, — признал он, — ума не приложу. Может и ничего. Но, но… — он взял её руки в свои, — …что-то может. Попытайся понять. Когда я ещё работал в полиции… Нет! Выслушай меня!
При упоминании о его старой работе Леони закатила глаза. Удостоверившись, что она его слушает, Барроу продолжил.
— Когда я ещё работал в полиции, я сталкивался со всякими людьми. С преступниками, в девяти случаях из десяти, всё было понятно. Они забывают о том, что такое мораль. Я имею в виду, настоящая мораль. Такая штука, которая позволяет нам ладить друг с другом. Они могут имитировать её, как хамелеоны имитируют цвет листьев, но это и всё. Имитация. Они забыли, что значит думать как все остальные, и всё понимают неправильно. Это проявляется в мелочах, но можно научиться их распознавать. Мелкие ошибки. Всё, что они делают, всё, что говорят — испещрено и отравлено ошибками.
Леони обеспокоенно посмотрела на него. Он не мог понять, это его слова её взволновали или его душевное состояние.
— То есть ты намекаешь, что Йоханнес Кабал — преступник? — спросила она.
— Нет, совсем нет, не в обычном смысле. Я даже думаю, что он высоконравственный человек. Но, полагаю, что он не пользуется той же моралью, что и все. Думаю…
Вот оно. Его воображение не оставляло ему выбора, а из-за тысячи ленивых журналистов и политиков с искренними глазами единственное слово, которым он мог воспользоваться, давно приобрело комично-пафосный смысл.
— Думаю… Йоханнес Кабал… это зло.
Леони с недоверием на него посмотрела. Зло. Это слово потеряло свою силу из-за чрезмерно частого употребления. Теперь для несведущих оно означало нечто невразумительное. Барроу хотелось объяснить, насколько комплексное это понятие, этот язык страдания, который он выучил на бесчисленных местах преступлений и в стольких комнатах для допроса. У серийного убийцы и серийного грабителя гораздо больше общего, нежели каждому из них хотелось бы признавать: потребности, которые нужно утолить до следующего раза, потребности, которые приводят к страданиям других людей, и то, как легко они находят оправдания. «А нечего было дверь не закрывать». «А зачем было в этот переулок поворачивать?» «Никто не просил так одеваться». Барроу слышал всё это, и каждый раз чувствовал кислый запах пропащего человека. А вот Кабал — личность совершенно другого порядка. В порочности его духа — Барроу был уверен, что распознал её — есть какое-то благородство. Но есть и что-то ещё. Если бы можно было просто дать этому название, Кабал стал бы гораздо понятнее. Зло, судя по его опыту до сегодняшнего дня, всегда эгоистично. Это всего-навсего развитие наиболее бестолкового детского поведения на игровой площадке: «Это моё, потому что я так сказал. Это моё, потому что я это взял». Оно затем проявляется в вопросах собственности, секса, жизни вообще. Но не в случае Кабала. Барроу мысленно перебирал слова, которыми можно было бы объяснить Леони, что он имеет в виду. Кабал — зло, но какое? Неестественное? Отрешённое? Бесстрастное? Равнодушное? Бескорыстное?
Бескорыстное? Как зло вообще может быть бескорыстным?
— Это противоречит самой его природе, — сказал Барроу, размышляя вслух.
— Зло, значит?
Леони очень удивило это слово. Оно было не из тех, что её отец часто употреблял. Она и припомнить не могла, чтобы он когда-нибудь его использовал.
— Ты серьёзно?
— Я не хочу, чтобы ты ходила на ярмарку. Вот что серьёзно. — Он крепче сжал её руки. — Я боюсь за тебя. Я боюсь за каждого, кто войдёт в её ворота.
— Ты и правда не шутишь. — Она слегка кивнула, и доверие к нему растопило между ними лёд. — Я не пойду.
Когда она ушла, Барроу залез в карман, достал билеты и внимательно посмотрел на них.
— Ты, — сказал он одному из них, — в тебе больше нет необходимости.
Он бросил кусочек картона в огонь.
— А ты, — сказал он выжившему, — проведёшь меня сегодня на ярмарку. Там посмотрим.
Он подошёл к окну, чтобы перечитать надпись на билете.
Так как Барроу повернулся спиной к огню, он не увидел, как выброшенный билет взлетел вверх в дымоход. Будто по волшебству он не сгорел. Более того, пока он пробирался вверх по трубе, даже подпалины на нём исчезли. Преодолев три четверти пути по дымовой трубе, он сделал сложный поворот и направился к одному из каминов верхнего этажа. Леони сидела возле окна, глядя вдаль через поля, в том направлении, где по идее должна была раскинуться ярмарка. Незамеченным пересёк он комнату и приземлился на столе. Оказавшись на хорошем, видном месте, он принялся выглядеть заманчиво.
