Здесь было уютно. Трещал огонь, отбрасывая рыжие блики на них и на стоящую неподалеку елку: Берта всегда водружала ее на первом этаже, в магазине, чтобы покупатели видели. В этом году она сияла золотом и серебром: проволочные звезды, блестящие стеклянные фигурки и бусы, золоченые орехи и шишки. Все серебристое сейчас в свете камина казалось красноватым, так что елка золотилась вся сверху донизу.
На столике рядом с креслами стоял заботливо приготовленный Бертой праздничный ужин: нога индейки c овощами, рыбный салат, некоторое количество закусок и какой-то фрезский пирог, Кайлен вечно путался в их названиях, потому что они все начинались на букву «ш». Но вкусные пироги были все до одного, так что это не представляло большой проблемы.
Еще у Кайлена была бутылка хорошего гойдельского виски, которым он, разумеется, поделился с Нивеном, и тот жизнерадостно прихлебывал «воду жизни» из стакана с громким хлюпаньем. Все снова было исключительно хорошо, и Кайлен даже успел решить, что пускай уж не радостно — но, по меньшей мере, спокойно и комфортно. И вечер довольно хорош и вполне походит на праздничный. Но тут в дверь постучали.
— Да не настолько же нескучно, jеботе! — возмутился Кайлен и пошел открывать дверь, ожидая увидеть за ней клиента, у которого стряслось что-то очень страшное и совершенно неотложное. Однако на пороге стояла Мария.
— Собирайся и поехали! — решительно потребовала она, по своей привычке уперев руки в боки.
— Куда?.. — растерянно моргнув, спросил Кайлен.
— Солстицию отмечать, негоже в праздник одному сидеть.
— Я не один, я вон, с Нивеном, — возразил Кайлен, махнув рукой на кресло, из которого громко хлюпнуло, а после из-за спинки высунулся сперва нос, а потом вся целиком лохматая голова.
— Спириду-у-уш! — умиленным тоном протянула Мария, будто Нивен был самым очаровательным в мире котеночком, а не регулярно громящим дом из неведомых никому соображений засранцем… впрочем, котята тоже так делали. Так что, возможно, у них и впрямь было много общего. — А погладить-то его можно?
— Она спрашивает, можно ли тебя погладить, — перевел Кайлен корригану, который всю жизнь прожил исключительно в домах латенцев, и другие языки, помимо высокого наречия и латенского, понимать принципиально отказывался.
— Гоже токмо с долженствующим почтением! — гордо заявил Нивен и снова хлюпнул виски.
— Он говорит, если уважительно, то можно, — перевел Кайлен одновременно на румельский и на человеческий.
— Наилучшайшим образом сюдыть, — добавил корриган, подняв правую заднюю когтистую лапу к уху.
— И лучше всего чесать за ухом, — сообщил Кайлен Марии, которая уже ринулась к креслу, тискать миленького спиридуша.
— Такой хоро-о-оший, — протянула она, снова очень умиленно.
— Вот видишь, я в отличной компании.
— Так, ну-ка давай не спорь! — резко посуровела Мария. — Там Горан на улице в повозке мерзнет, покуда ты тут со мной препираешься.
— Вы еще и вместе приехали! — всплеснул руками Кайлен. — Вы хоть раз без меня вдвоем остаться можете? — тон у него был возмущенный, но на лице против воли расплывалась широкая улыбка.
— А ты-то хоть раз можешь в праздник не ходить с видом, будто тут похороны? С этаким лицом одному в праздничный вечер сидеть — вовсе никуда не годится.
— Все-то вы замечаете… — пробурчал Кайлен, продолжая улыбаться.
— Ну, нешто мы не колдуны, а чурбаны липовые — не видеть того, что по всей морде написано? Собирайся давай, бабка с Ионелом там заждались, небось, уже.
— Да мне только пальто надеть, — пожал плечами Кайлен. — Подарков вам у меня все равно пока нет, я их к Рождеству покупать думал.
— Ну так и хорошо же, шементом успеешь, — заключила Мария и посмотрела на Нивена, который, полуприкрыв глаза, наслаждался «долженствующим» чесанием за ухом. — Спиридушик, миленький, ты ж не расстроишься, если мы его заберем?
— Мария спрашивает, готов ли ты остаться в доме один на праздник.
— Дык ить, отож, позволительно, — подтвердил Нивен и тут же принялся наливать себе в стакан виски до самых краев. — Весьма годно! — полюбовавшись полным стаканом, постановил он, закрыл крышку и вручил бутылку Марии, после чего принялся заворачивать в салфетку пирог. Видимо, тоже собираясь вручить им его с собой.
— Он полностью готов отпраздновать сам. И хочет, чтобы мы забрали с собой всю еду. И правильно хочет, конечно: на ней — очень серьезное праздничное благословение.
Вышли из дома они, невзирая на то, что им еще пришлось собирать корзину еды, действительно «шементом», замерзнуть Горан не успел.
— А теперь рассказывай давай, чего ты мрачный-то такой, — потребовала Мария, когда Горан стронул лошадь с места.
— Я уже куда меньше мрачный, — усмехнулся Кайлен, потерев лоб.
— И не отговаривайся тут!
— Нет, правда. У меня, видишь ли, некоторые сложные вопросы к себе и своей жизни возникли, на Йоль такое порой случается. Но кажется, благодаря вам я почти понял ответ.
— Не врешь? — спросила Мария, подозрительно на него покосившись.
— Я никогда не вру, неужели ты забыла? — улыбнувшись, спросил Кайлен.
Мария задумчиво потерла пальцами нижнюю губу.