Гундреду и дружине городской управитель по наущению Малика позволил заночевать в пышных хоромах, а многочисленным пехотинцам не нашли другого места, кроме сараев, амбаров, конюшен да постоялого двора с борделем и кабачком, открытыми на одной улице. Отоспавшись на славу, ярл узнал, что минувшей ночью королевские войска действительно заняли Компостелу, где и задержались на неопределённый срок, наводя попранные викингами порядки. Прежде чем получить от Гундреда окончательный ответ, посланник халифа посоветовал ему и дружинникам воспользоваться возможностью и взглянуть на развалины римского театра, некогда возведённого в Понтеведре. Хотя Малик недвусмысленно оттягивал время, главнокомандующий поддался присущему ему любопытству первооткрывателя.
По дороге к памятнику римского величия Гундред расспросил нового знакомца о службе Аль-Хакаму, дружбе и предательстве короля и семье самого посла. Не преминул ярл похвастаться и дочкой-богатыршей, достойной любого халифа, вот только опять куда-то запропастившейся.
— Найти и привести, — мимоходом бросил Гундред сподручнику, который тут же поднял на уши весь отряд.
Очень скоро недовольную ярлицу подвели к родителю и его спутникам, чьи глаза вмиг округлились. Побледневшая Тордис скукожилась, тщетно надвигая на лицо прядь, чтобы скрыть ещё больше раздавшийся синяк.
— Чьих это рук дело? — недолго думая выдал Гундред, почти не выказывая гнева.
Девушка, вперившая пустой взгляд в землю, ответила не сразу:
— Да ничьих. К коню подошла не с той стороны.
Лундвар заставил себя проглотить смешок. Палец ярла скользнул по шее:
— Это что? В лошадином хвосте запуталась? — Гундред вышел к дочери, обернувшись к мавру и ведуну. Булатная перчатка тяжело опустилась на отёкшее от укуса плечо. — Малик, не суди мою Тордис за гордый нрав. Как бы поступил твой повелитель, если бы кто обидел его дочь?
Посланник задумчиво потеребил кудрявую бородку.
— Осмелюсь предположить, что обезглавил бы мерзавца и всех, в ком течёт хоть капля его крови.
— Выходит, мне остаётся проредить наши славные ряды, чтобы трус…
— Я избил её.
Разом онемевшие северяне и южанин повернулись к воину, оказавшемуся в непростительной близости. Ярлов берсерк, очами и волосами такой же чёрный, как Малик, свёл брови с мучительным напряжением, а крепкая грудь его раздувалась, как кузнечные мехи. Оживилась и Тордис: щёки налились краской, плечи распрямились, а сердце птицей забилось под рёбрами. Ратник оставил четырёх своих товарищей, медленно пятясь от толпы.
— Корриан? — на лице Гундреда не было ни тени злости, ведь осознанию лишь предстояло разбить покрытое многими шрамами сердце. — Я не… Зачем ты это сделал?
Берсерка била дрожь, по спине катились струйки холодного пота, а рука будто сама вынула меч из ножен. Ещё можно вернуть доверие ярла: перевести всё в шутку или вовсе подставить вероломную самозванку… Но в который раз Корриан возненавидел ложь внутри себя, искупая неподдельный риск смерти бесценной правдой.
— Потому что она никто. Ни сестра Тора… Ни твоя дочь… — берсерк выставил перед собой оружие, обходя ярла и его союзников по кругу. — И ты тоже… Гундред. Ты лгал нам, что можешь иметь детей. Но боги… обделили тебя в настоящем мужестве. — Корриан попытался сглотнуть пересохшим горлом, шало глядя по сторонам. — Таскаешь за собой своего фанатика, ведь тот напел тебе в уши небылиц… — лязг мечей заставил перейти на крик. — И по горло утопил нас в крови!
Наконец и тяжёлая секира Гундреда присоединилась к прочим оружиям на изготовке. Светлые глаза его заволокла непроглядная пелена ненависти, а жилы на лице и шее разбухли.
— Посол, отойди-ка подальше. Замараешься кишками этой падали.
— Отец! — Тордис выскочила вперёд, закрыв ярла своим телом. — Он мой. Я приму бой, и пусть Водан рассудит, кто из нас прав!
Лундвар подлетел к Гундреду, хватая за рукав:
— Не подставляйся, ты слишком важен. Позволь сразиться ей. На нас смотрит приближённый халифа, помнишь?
Гундред вырвался, судорожно мотая головой, под скулами заходили желваки.
— Ничтожный предатель, — ярл приосанился, крича сарацину. — Малик, может, ты рассудишь, как нам быть?
Ещё не опомнившийся от происходящего араб сцепил беспокойные пальцы на груди, чёрные глаза покосились куда-то вдаль улицы.
— Ну… мы ведь шли к римскому театру. Быть может… устроить гладиаторский поединок, как это было в старину?
Хоть выложенный камнем амфитеатр порядком обрушился и зарос травой в многочисленных трещинах, полукруглые ряды ступеней сгодились, чтобы разместить весь отряд дружинников. Позади манежа, где некогда играли актёры и зачитывали поэмы стихослагатели, тянется длинная открытая галерея на возвышенности, оканчивающаяся стеной с колоннадой и каменными сидениями для особо почётных зрителей под сенью центрального портика с треугольным фронтоном на крыше. Там и расселись Гундред, Лундвар и Малик, свысока наблюдая за борцами, затеявшими хольмганг на круглой арене.
