— Значит, ты будешь мне роднёй и любимой девушкой? — покрасневшие глаза нашли небесно-синие. — Ты стал другим. Не знаю, кто в тебя вселился, но, пожалуйста… не дай собой вертеть, как им вздумается. Нутром чую, что это опасней, чем престольные интриги конунгов и риагов.
— Я тоже чувствую в себе перемены. Но я не хочу…
Ансельмо обернулся на голос Дорофеи, ищущей подопечного в толпе. Рука сжала наплечную сумку, под сукном — подаренная книга. Как только голова посветлела и в памяти всплыл вчерашний разговор, монах решительно направился к игуменье, оставив задумчивого Йорма за спиной.
Изображая караульного, викинг бродил вдоль да около опустевшего двора Сеан Корад. Снег заметал всё сильнее, время подошло к ночи. Как назло, невесть куда запропастилась птица Диан Кехта. Уже когда северянин повернул к дверям замка, чтобы отправиться в покои Лаувейи, тишину рассёк топот копыт и удары железных колёсных ободьев о булыжники.
Из загона выкатил крытый экипаж, каких викинг отродясь не видал, запряжённый двумя скакунами. На телеге достроили высокие стенки с дверью и крышу, оставив скамью для возницы и заднюю подножку. С повозки спрыгнул, как показалось Йорму, малый ребёнок. Пока лазутчик прятался в тени замка, к экипажу подоспела вторая фигура, закутанная с головы до пят в плащ с капюшоном. Первый силуэт поспешил отворить дверь, рука торопливо замахала. Дунул порывистый ветер. Тут, сорвав капюшон, он высвободил и подхватил ввысь целое облако белокурых волос, словно яркое пламя в темноте.
«Лаувейя?» — поймал себя на мысли Йорм.
Женщина, как подумалось воину в непроглядной вьюге, попыталась справиться с хлещущими по лицу кудрями, руки с натугой вцепились в плащ, натянув его обратно на голову с большим трудом. Подгоняемая малолетним возницей, вдова укрылась от снега в экипаже, и её смелый спутник ловко вскочил на своё место позади лошадей.
Когда в воздухе щёлкнул хлыст, а петли колёс заскрипели, Йормундур сорвался на бег. Повозку удалось нагнать до того, как кони пустились рысцой. Ноги шатко взобрались на подножку, рука вцепилась в неровную крышу на уровне груди. Сердце подсказывало: что-то нечисто с этой Лаувейей. Так или иначе, поездка предстояла нежаркая.
Как красочно расписывал новым друзьям Малик аль-Сафар, Кордовский халифат был поистине велик, и стоило флотилии Гундреда отчалить от берега Понтеведры, проложив курс строго на юг, каждый обозримый клочок земли здесь принадлежал владыке Аль-Андалуса, мавританской империи. Среди зимы, когда год подходил к концу, викинги чувствовали, как лига за лигой солнце становилось теплее. Звериные шкуры снимали с плеч и отправляли в сундуки под скамьями гребцов, доставая самотканые рубахи. На драккарах настали деньки долгих морских переходов, когда сплочённое войско превращалась в большую семью: можно было залечить раны, спеть любимые походные песни, рассказать саги и просто стать частью компании, по которой каждый бравый налётчик тоскует на берегу.
Чем веселей звучали голоса побратимов, тем горестней было на душе у Корриана, запертого, словно зверь, в крохотную клетку. Не в силах даже встать в полный рост опальный берсерк несколько дней к ряду просидел сиднем, замерзая ночами и маясь от жары днём. Обездвиженные мышцы затекали, ноги приходилось ежечасно растирать, и даже так воитель с трудом их чувствовал. Свёрнутый, будто кошка, Корриан силился спать, чтобы хоть как-то убить время, но это было так же просто, как вздремнуть, балансируя над пропастью.
В тот день, когда прошёл хольмганг, каждый на корабле счёл своим долгом плюнуть в поверженного предателя или одарить подлеца парой-тройкой крепких ругательств. Днём позже издёвки продолжились, но стали куда реже: то ли от лени, то ли перегорело, как оно обычно случается. Корриан не ответил ни на один выпад. Слова соратников доносились точно издалека, как рябь на воде. Мысли же ушли на глубину, и были не светлей беспроглядной пучины.
Силы утекали час за часом, тело цепенело, разум заволок туман. По наказу Лундвара Корриана лишили еды. А тому добряку, кто осмелится напоить клятвопреступника, жрец уготовил свободную клетку. С таким раскладом доплыть до Компостелы живым пленник и не чаял.
Однажды в безумной череде мельтешащих лиц Корриану почудились ближайшие друзья-берсерки. Они глядели свысока, полные презрения и немного — жалости. Старший из них даже посетовал, мол, жизнь и честь загублены из-за сущей глупости. Любящие родители, супруга, дети, по сути, отданы в жертву Тордис, которую он так ненавидит! Слова товарища разрушили обет молчания, и Корриан поспешил разразиться горькими речами, вот только ум давно свернул с тропки реальности и блуждал в дебрях видений и снов наяву.
