— Я всегда говорю, что наш ораторий отстроен милостью простых крестьян и фуидиров, а не служит семейной часовней Дал Кайс. — отрезала Дорофея.
— Таких церквей и монастырей может быть не один и не два по всему Манстеру. Ты и твои люди понесут слово божье по всему королевству вместе со знамёнами Махуна. Как только решится вопрос с наследованием престола, мы пойдём на Лимерик, оттесним оттуда язычников. Разве это не благое дело для людей Эйре и для веры?
— Как складно ты поёшь, мой прекрасный Брес, — полушёпот Дорофеи сменился долгим и изящным гортанным смехом. — Я решу, надо ли мне вмешаться. А если и выступлю, то рассужу своим умом. Да хранит тебя Его любовь.
В зале суда первый законник холодно обратился к новому свидетелю:
— Назовитесь.
Воитель опустил ладонь на рукоять меча, маленькие серые глаза в морщинах сощурились, чтобы по-капитански оглядеть присутствующих.
— Блатнайт. Я лично охраняю леди и её сыновей. — на удивление мягкий голос посеял в публике некоторое недоумение.
— Это нянька мальчиков. Печётся о нас, сколько я себя помню. Сперва на кухне, затем… — насмешливо затараторила Бе Бинн, а в зале разразились хохотом сперва пара мужей, за ними другие.
Огорошенные присяжные ближе присмотрелись к не в меру воинственной няньке, не веря своим очам. И вправду за внешностью немолодого мужа, чьи подстриженные до ушей волосы тронули седины, кроется уродливая, но вполне себе баба. Брови и ресницы светлые, как мокрый песок — такой когда-то была и шевелюра. Лицо квадратное с широким подбородком, обветренное и сморщенное. Кожа потемнела и натянулась на высоких скулах, а на тонких губах иссохла.
— Сейчас говорит вторая свидетельница, — главный брегон согнал непрошенную улыбку с губ. — Известно ли тебе о произошедшем с Махуном?
Блатнайт невозмутимо продолжила:
— Да, я растила мальчиков вместе с Бе Бинн. Махун скрыл от всех произошедшее во время битвы, но мне рассказал. Я считаю необходимым передать это на ваш суд.
— Мы слушаем.
— Махун рвался в бой в тот день. Ему очень хотелось заслужить любовь отца, и вместе с ним мальчик двинулся на врага в коннице риага. От нежности и миролюбия дитя не осталось и следа, когда кровопролитие вошло в полную силу. Своим копьём Махун сразил нескольких воинов, промчавшись через всё войско противника и жаждая убийства. Его самого не задели, хотя и сбросили с лошади. Люди Кеннетига сумели оттеснить и перерезать неприятеля, а в конце сражение обернулось беспощадной бойней. Махун рассказал, что нашёл себя на вершине холма, когда кругом кричали и падали замертво десятки мужей. В этот миг он будто оглох и оцепенел, а время словно замерло в вечности. В чей-то череп вонзилось лезвие топора. Кто-то захлёбывался кровью из вскрытого горла. Так мучительно прошла минута, а может, и не одна, пока воля Махуна вернулась к нему, и он смог найти коня, вернувшись к отряду отца.
Зал умолк, заслушавшись рассказ Блатнайт. Бе Бинн вперилась в прислужницу распахнутыми глазами:
— Он не говорил мне этого! Махун вернулся преисполненный радости победы.
— Так и было, — сдержанно кивнула воительница, держащая железную осанку. — Та битва показала Кеннетигу, что его отпрыск — ещё один гордый носитель имени Дал Кайс. Юноша много смеялся, хвастался трофеями, пил вино и танцевал со всем войском. На пиру риаг завёл хвалебную речь, а Махун подхватил её, расписывая свои подвиги, как вдруг… ни с того, ни с сего — напасть!
— Расскажи, как это было, — знаток «Шенхус мор» подпёр подбородок кулаком, филид оживлённо махал гусиным пером.
— Толкуя о лучшем дне своей жизни, дитя сидело на стуле в окружении побратимов, когда его охватил припадок. Он закатил глаза, стал заикаться, жутко мычать… Я как раз укладывала меньшего, прибежала со всех ног. Мы боялись, как бы Махун не проглотил язык и не задохнулся. Но он окоченел в той же сидячей позе и лишь сотрясался от мелких судорог. Спустя несколько минут безуспешных просьб, криков и возни ребёнок окончательно затих, но лицо его замерло маской ужаса. Разинутый рот, почти закатанные вовнутрь глаза, скрюченные руки… Такого мне не доводилось видеть никогда за 60 лет жизни. Я на руках перенесла его в покои и думала уложить, но не сумела разогнуть ни рук, ни ног. — Блатнайт долго вздохнула, серые глаза напряжённо зажмурились. — Мальчик больше недели просидел в кресле, не меняя позы, не расслабляя лица и мускулов. Чтобы сохранить Махуну жизнь, я вливала ему в рот по чуть-чуть воды и бульона… но он так исхудал! Приходилось даже самим опускать ему веки, чтоб глаза не пересохли.
Нянька крепко сжала руку госпожи, которая поникла, проронив слезу.
— Как же Махун выжил? — спросил второй правовед.
— Я верю, что несокрушимая воля в нём пробила брешь в этом наваждении. — большой грубый кулак ударил в стальной панцирь на груди. — Быть может, не одолев его окончательно.
