Но более ничего никто не услышал. Вопли, проклятия понеслись со всех сторон. Он властно простер руку к залу — прежний жест вождя Революции. Теперь жест был смешон. Кошачий концерт продолжался. Я видел со своего места, как он вспотел, тщетно пытаясь перекричать. У него был мощный голос, проверенный на многотысячных митингах. Но сейчас состоялась первая встреча баловня аудиторий с залом Кобы. Голос первого оратора Революции захлебнулся в заготовленных ругательствах, криках «Прохвост!», «Балаболка!», «Иудушка Троцкий!», «Проститутка!»…
Он услышал все, чем награждал его когда-то на страницах большевистских газет щедрый на ругань Ильич. Но теперь это скандировал весь кремлевский зал!..
Так мой друг Коба познакомил Троцкого с новой партией. Бедный Лев в ярости сбежал с трибуны. Прочь от этой беснующейся толпы, от этой охлократии! Бросился к входной двери.
«Мы уйдем, но так хлопнем дверью, что мир содрогнется», — объявил Троцкий в тяжелые дни Революции. Теперь он захотел сделать это буквально. Но дверь бывшего тронного Андреевского зала, где проходил Пленум, оказалась слишком тяжелой. Под неумолчный хохот и свист Троцкий, вмиг ставший каким-то тщедушным, жалко сражался с огромной, тяжелой, покрытой бронзой дверью. Коба в президиуме молча смотрел на жалкие усилия вчерашнего вождя.
Наконец Лев, точнее, вчерашний лев сумел открыть дверь и выбежал.
Какой восторг был на лицах президиума! Зиновьев и Каменев хохотали. Веселился Бухарин. Он неплохо рисовал и, видимо, набросав какую-то карикатуру, показывал ее Кобе. Но Коба… Коба был озабочен.
Ночью меня разбудил его звонок.
— Одевайся и приезжай немедленно.
В дверях кабинета Кобы я столкнулся с выходившим оттуда Ягодой. Коба расхаживал по кабинету, сосал трубку.
— Жид, как я и думал, объявил сбор! На его квартире сейчас собрались все наши красные генералы. — Коба начал называть героев гражданской войны: — Корк, Уборевич, Егоров, Муралов, — (глава Московского военного округа). — Ждут Тухачевского. Предлагают новый Октябрьский переворот. Мерзавец Антонов… — (Антонов-Овсеенко, который в 1917 году объявил низложенным Временное правительство, теперь был главой Политического управления Красной армии), — предлагает немедля обратиться к армии: «Рабочие и крестьяне, одетые в солдатские шинели, должны призвать к порядку зарвавшихся вождей…» Все партийные ячейки военных ведомств — за жида, Зиновьев лежит дома на диване, заболел — точнее, как всегда, обосрался от страха. Где Каменев, никто не знает — исчез. Короче… — И Коба спросил насмешливо: — Будем отстреливаться?
— Послушай, — сказал я. — Я наклею усы, зачешу назад волосы, как носишь ты, смогу остаться вместо тебя в кабинете…
— Ты хороший друг, но бежать пока не нужно. Пока нужно ждать…
Мы сели ужинать. Секретарь принес наше грузинское вино, нарезали наш грузинский сыр и наши овощи. Все время в приемной звонил телефон. Это Зиновьев в истерике беспрерывно требовал Кобу.
Секретарь каждый раз монотонно отвечал:
— Товарища Сталина в кабинете нет, — и вешал трубку.
Под утро появился Ягода, все подробно рассказал (видно, на квартире Троцкого был наш человек). После долгих дебатов в четыре утра Лев Давыдович объявил сподвижникам: он отказывается. Он произнес взволнованную речь. Дескать, он не может опуститься до самого страшного греха революционера — бонапартизма: «Политическая деятельность вне партии — это контрреволюция. Обращение к народу и армии навсегда погубит единство партии и, следовательно, Революцию».
Надо было видеть, с какой непередаваемой гримасой презрения слушал Коба все эти благородные речи.
— Да, он
Когда Ягода ушел, он спросил:
— Хочешь узнать, почему «к счастью для него»?
— Я догадался.
— Да, если бы он согласился, его пристрелил бы наш человек…
Я не в курсе, кем был этот «наш человек», но знаю: всех, кто находился в ту ночь на квартире Троцкого, Коба впоследствии расстреляет.
Троцкий потерял оба поста — Председателя Реввоенсовета Республики и народного комиссара по военным и морским делам…
Дальше Коба делал быстрые ходы. Во главе армии он поставил Михаила Фрунзе. Фрунзе не был человеком Кобы, скорее, он был близок к Зиновьеву. Но Коба уже готовился решить судьбу глупого Зиновьева, и, следовательно, требовалось позаботиться о Фрунзе.
Бедняга Фрунзе страдал язвой. После очередного обострения Коба объявил решение Политбюро: Фрунзе необходимо сделать операцию. Новый глава Красной армии умер на операционном столе… из-за ошибки анестезиолога. Жена Фрунзе, заявившая, что мужа попросту зарезали, вскоре… покончила с собой.
Руководить Красной армией стал верный друг Кобы, очень напоминавший смазливого, румяного приказчика, — Клим Ворошилов. Вчерашний слесарь был верным слугой Кобы, у которого теперь появилась и армия…
