Мать спокойно ответила:
– Может быть, ты и провалился,– этого я не знаю. Только уж это было не
вчера, а позавчера...
– Почему же позавчера?
– Потому что ты домой пришел очень поздно, тебя целый день вчера
будили, спрашивали, когда и куда тебе надо идти. Ты говорил, что тебе больше
никуда никогда ходить не придется. Просил оставить тебя в покое...
Я подпер голову кулаком, перевел взгляд на ковер... Раскисшие,
разлезшиеся, серо–белые, с мышиными хвостиками вместо шнурков стояли возле
дивана бывшие лакированные ботинки Антона Шварца!.. Но мысль о том, что
Шварц вчера выступал босой, привела менн в такое отчаяние, что я заплакал.
Мать спросила:
– Неужели ты думаешь помочь делу тем, что будешь лежать в постели и
плакать?
Я прохрипел:
– Да вовсе я не от этого плачу!.. Мне... Шварца жалко!
А на другой день меня с шумом уволили нз филармонии.
Но – странное дело!– с тех пор я никогда уже так не боялся. И
впоследствии почти полностью преодолел страх.
ПОСЛЕСЛОВИЕ
Стыд меня мучил, но через несколько дней я все же пошел в филармонию.
На концерт. В фойе, в кругу молодых хохочущих композиторов, я увидел Ивана
Ивановича, который что–то рассказывал им, как всегда пулеметно в остроумно.
Заметив меня, ои извинился и, подойдя, положил мне на плечо руку.
– Поскольку на Танеева расчеты плохи,– он хохотнул,– мне хотелось бы
знать, что ты жуешь? У тебя ж нет работы!
Я пробормотал что–то невнятное.
– Я говорил о тебе на радио,– сказал Соллертинский,– Там тебе будут
заказывать небольшие музыкальные конферансы. Вот возьми, передай Вере
Францевне Коукаль...
И вручил мне заранее заготовленную записку.
"Дорогая Вера Францевна! Направляю к Вам Геракла Андроникова, о коем
уже говорил. Этот юный почитатель серьезной музыки, обладающий ведюжин–нымн
познаниями, вступил в еднвоборство с нашей аудиторией и повержен. Тем не
менее он надеется на реванш, в я совершенно уверен, что это в его
возможностях, нбо наш дорогой Геракл за один вечер составил себе легендарное
имя и мог бы поспорить с великим героем древности. Если тот удушал змей,
разрывал пасть Немейского льва, чистил Авгиевы конюшни и осуществил
двенадцать выдающихся подвигов, то наш ленинградский герой, совершив новый
подвиг, совершенно затмил образ своего знаменитого тезки. Он разрушил
вековые основы, на которых по–конлась Ленинградская филармония, а сам
провалился так глубоко, что мы никак не можем вытащить его на поверхность.
Только Вы способны помочь ему, еслв дадите ему комментировать музыкальные
передачи при условии, что между ним и аудиторией встанут директор, редактор
и диктор.
И. Соллертинский".
В Радиокомитете работу мне далн, но каждый раз, когда я там появлялся,
все улыбались. О, я хорошо понимал причины этой веселости!
Вскоре, расставшись с музыкальным вещанием, я стал заниматься
литературой.
Прошло время. Я переехал в Москву, начал выступать со своими рассказами
перед публикой.
Выступления этн давались легко: ведь тут говорил ве я, а мои герон.
Второй раз провалиться мне не пришлось.
Минуло еще несколько лет. И вот однв из солидных московских журналов
решил посвятить моим устным рассказам обстоятельную статью. Писать ее
захотел известный и очень талантливый критик Владимир Борисович Александров.
Но познакомиться с моими рассказами редколлегия могла только в моем
исполнении, поскольку я нх не пишу, а передаю на память и каждый раз
несколько по–другому. Решили позвать меня на заседание редакционной
коллегии. И я несколько часов исполнял перед нею мой тогдашний репертуар.
Смеялись. Потом Александров спросил:
– До того, как вы вышли впервые на эстраду со своими рассказами, вы
когда–нибудь выступали публично?
Ах, зачем он задал мне этот вопрос! Он отнял у меия радость жизии!
Дрожащим голосом, оправдываясь, стыдясь, я стал рассказывать эту историю.
Никто не улыбнулся. Да и нечему было.
– История грустная,– сказал Александров.– Простите, что вызвал вас на
это воспоминание.
Это было зимою 1940/41 года.
Наступила весна. Вышел журнал. И я с величайшим удиилением узнал из
долгожданной статьи, что лучший из рассказов Андроникова – о том, как ои
пропали леи.
Я пришел и ужас! Такого рассказа у меня не было. Я просто вспоминал
гогда подробности своего несчастья.
Но журнал–то прочел не одив я. Прочли и те, кто ходил на мои концерты.
И вот несколько дней спустя в Коммунистической аудитории МГУ мве подали на
эстраду записку: "Расскажите, как вы в первый раз выступали с эстрады".
Я спрятал записку в карман и собрался уже объявить что–то другое, когда
какой–то пожилой человек прямо с места спросил:
– Что вы убрали в карман? Что там написано? Я сказал:
– Меня просят исполнить рассказ, а у меня нет такого.
– Какой рассказ?
– О том, как я в первый раз выступал на эстраде.
– Простите, такой рассказ есть: Александров пишет о нем.
И вдруг весь зал начал требовать: – Первый раз на эстраде!
Что было делать? Оставалось либо уйти, либо исполнить требование. Но
